— Да, — ответила она, — разве Эмброз вам не писал?
Семья моей матери всегда жила в Риме, а мой отец, Александр Корин, был из тех, кто редко засиживается на одном месте.
Он терпеть не мог Англию — по-моему, он не слишком ладил со своим семейством здесь, в Корнуолле.
Ему нравилась жизнь Рима; они с матерью очень подходили друг другу, но вели довольно странное и в чем-то рискованное существование, вечно без гроша в кармане.
Ребенком я этого не понимала, но когда выросла…
— Они оба умерли? — спросил я.
— О да. Отец умер, когда мне было шестнадцать лет.
Пять лет мы жили вдвоем с матерью.
Пока я не вышла за Козимо Сангаллетти.
То были страшные пять лет; мы постоянно переезжали из города в город.
Юность моя была далеко не безоблачной, Филипп.
Не далее как в прошлое воскресенье я невольно сравнивала Луизу и себя в ее возрасте.
Значит, когда она в первый раз вышла замуж, ей был двадцать один год.
Как сейчас Луизе.
Я подумал: на что они жили, пока она не встретила Сангаллетти?
Возможно, давали уроки итальянского.
Не потому ли Рейчел пришла мысль заняться этим и здесь?
— Моя мать была очень красива, — сказала она. — Совсем не похожа на меня. Кроме цвета волос.
Высокая, статная.
И как многие женщины ее типа, она неожиданно резко сдала, располнела, перестала следить за собой. Я была рада, что отец не дожил до этого.
Рада, что он не увидел многого, что она позволяла себе, да и я тоже.
Она говорила ровно, спокойно; в голосе ее не было горечи. Я смотрел, как она сидит у камина, и думал о том, сколь мало я о ней знаю, да и едва ли когда-нибудь узнаю о ее прошлом больше того, что она рассказала.
Она назвала юность Луизы безоблачной и была права.
И я вдруг подумал, что то же самое можно сказать и обо мне.
Помимо опыта, приобретенного в Харроу и Оксфорде, я ничего не знал о жизни за пределами своих пятисот акров земли.
Что значило для такой женщины, как кузина Рейчел, переезжать с места на место, менять один дом на другой, на третий, выйти замуж раз, второй?
Закрыла ли она за собой дверь в прошлое, никогда не вспоминая о нем, или ее преследовали воспоминания — изо дня в день, из года в год?
— Он был намного старше вас? — спросил я.
— Козимо? — отозвалась она.
— О нет, примерно на год.
Мою мать ему представили во Флоренции, ей давно хотелось познакомиться с семейством Сангаллетти.
Ему понадобился целый год, чтобы выбрать между нею и мной.
За это время она, бедняжка, утратила красоту, а заодно и его.
Мое удачное приобретение обернулось обязанностью платить по векселям.
Но Эмброз, наверное, описал вам всю эту историю.
Она не из счастливых.
Я чуть было не сказал:
«Нет, Эмброз был гораздо более скрытным, чем вы думаете.
Если что-то причиняло ему боль или шокировало, он делал вид, будто ничего не замечает.
О вашей жизни он поведал мне только то, что Сангаллетти убили на дуэли».
Но ничего подобного я не сказал.
Мне вдруг стало ясно, что я тоже не хочу знать ни про Сангаллетти, ни про ее мать, ни про ее жизнь во Флоренции.
Я хотел захлопнуть дверь в прошлое.
Более того — запереть ее на замок.
— Да, — сказал я. — Да, Эмброз писал мне.
Кузина Рейчел вздохнула и поправила подушку под головой.
— Кажется, все это было так давно!
Я была в те годы другим человеком.
Видите ли, я почти десять лет пробыла замужем за Козимо Сангаллетти.
И я не буду больше молода, даже если вы откроете мне целый мир.