Впрочем, я становлюсь пристрастной.
— Вы рассуждаете, — заметил я, — будто вам по меньшей мере девяносто девять.
— Мне тридцать пять, — сказала она, — а для женщины это все равно что девяносто девять.
— Она посмотрела на меня и улыбнулась.
— Неужели?
А я думал, вам больше.
— Подобное заявление многие женщины сочли бы оскорбительным, но я воспринимаю его как комплимент.
Благодарю, Филипп, — сказала она.
— А что все-таки было на той бумаге, которую вы сожгли утром? Неожиданность вопроса застигла меня врасплох.
Я во все глаза уставился на кузину Рейчел.
— Бумага? — попробовал увильнуть я.
— Какая бумага?
— Вы отлично знаете какая, — сказала она. — Клочок бумаги, исписанный Эмброзом, который вы сожгли, чтобы я его не увидела.
Тогда я решил, что полуправда лучше, чем ложь.
Мое лицо залилось краской, но я не отвел взгляда.
— Это был обрывок письма, — сказал я, — письма, которое Эмброз, скорей всего, писал мне.
Он признавался, что обеспокоен чрезмерными тратами.
Там было всего несколько строчек, я даже не помню точно их содержания.
Я бросил бумагу в огонь, потому что, увидев ее именно в этот момент, вы могли бы расстроиться.
К моему немалому удивлению, глаза, пристально смотревшие на меня, смягчились.
Рука, теребившая кольца, упала на колени.
— И все? — спросила она.
— А я-то думала… никак не могла понять…
Слава Богу, она приняла мое объяснение.
— Бедный Эмброз, — сказала она. — То, что он считал моей расточительностью, было для него постоянным источником беспокойства. Странно, что вы не слышали о ней раньше, гораздо раньше.
Жизнь за границей так отличалась от того, к чему он привык дома!
Он никак не хотел с этим смириться.
К тому же я знаю — и, видит Бог, не могу винить его, — что в глубине души он возмущался жизнью, которую я была вынуждена вести до встречи с ним.
Эти ужасные долги… он заплатил их все до одного.
Я молча курил трубку, но, глядя на нее, чувствовал, что мое волнение проходит, беспокойство стихает.
Полуправда сделала свое дело: кузина Рейчел держала себя без недавней натянутости.
— Первые месяцы после нашей свадьбы он был так щедр!
Вы не представляете, Филипп, что это значило для меня. Наконец-то рядом со мной был человек, которому я доверяла и, самое замечательное, которого любила.
Думаю, он дал бы мне все, о чем бы я ни попросила.
Вот почему, когда он заболел… — Ее голос дрогнул, глаза затуманились.
— Вот почему было так трудно понять, что с ним произошло.
— Вы хотите сказать, что он перестал быть щедрым? — спросил я.
— О нет, он был щедр, — сказала она, — но по-иному.
Он продолжал покупать мне подарки, драгоценности, как будто хотел испытать меня. Я не могу этого объяснить.
Но если я просила денег на какие-нибудь мелочи для дома, он всегда отказывал.
Смотрел на меня со странной, задумчивой подозрительностью, спрашивал, зачем мне нужны деньги, на что я собираюсь их тратить, не хочу ли кому-нибудь отдать… В конце концов мне приходилось обращаться к Райнальди. Филипп, я должна была просить денег у Райнальди, чтобы выплатить жалованье слугам.
Она снова замолкла и посмотрела на меня.
— И Эмброзу это стало известно? — спросил я.
— Да, — ответила она.
— Кажется, я уже говорила вам, что он недолюбливал Райнальди.
Но когда узнал, что я ездила к нему за деньгами… это был конец; он заявил, что не потерпит визитов Райнальди на виллу.
Вы не поверите, Филипп, но мне приходилось украдкой, пока Эмброз отдыхал, выходить из дома, чтобы встретиться с Райнальди и получить от него деньги на хозяйство.
Она вдруг всплеснула руками и встала с кресла:
— О Боже, я совсем не собиралась рассказывать вам об этом!
— Почему? — спросил я.