Я заранее написал имена всех приглашенных на карточках и разложил карточки рядом с приборами.
Тем, кто плохо знал грамоту, могли помочь соседи.
В комнате стояли три стола.
Я должен был сидеть во главе одного из них, Рейчел — на противоположном конце.
Второй стол возглавлял Билли Роу из Бартона, третий — Питер Джонс из Кумбе.
Согласно обычаю, все общество собиралось в длинной комнате в начале шестого, и, когда приглашенные занимали места, входили мы.
После обеда Эмброз и я раздавали подарки с елки: мужчинам — всегда деньги, женщинам — новые шали и каждому — по большой корзине с едой.
Подарки всегда были одинаковые.
Любое отклонение от заведенного порядка шокировало бы каждого приглашенного.
В то Рождество я попросил Рейчел раздавать подарки вместе со мной.
Прежде чем одеться к обеду, я послал жемчужное колье в комнату Рейчел, приложив к нему записку.
В записке я написал такие слова:
«Последней его надевала моя мать.
Теперь оно принадлежит Вам.
Я хочу, чтобы оно было на Вас сегодня и всегда.
Филипп».
Я принял ванну, оделся и был готов к четверти пятого.
Кендаллы и Паско не заходили за нами в дом, а шли прямо в длинную комнату над каретным сараем, непринужденно беседовали с арендаторами, помогая разбить лед.
Эмброз считал такой план наиболее разумным.
Слуги тоже были там. Мы с Эмброзом проходили по каменным переходам в заднем крыле дома, пересекали двор и поднимались по лестничному пролету в длинную комнату.
В этот вечер мне предстояло проделать тот же путь вдвоем с Рейчел.
Я спустился вниз и ждал ее в гостиной с некоторым трепетом — ведь я еще ни разу в жизни не делал подарка женщине.
Быть может, я нарушил этикет, быть может, дарить принято только цветы, книги и картины?
Что, если она рассердится, как рассердилась из-за выплаты содержания, и невесть с чего вообразит, будто я хотел оскорбить ее?
Это была ужасная мысль, минуты ожидания превратились в медленную пытку.
Наконец я услышал на лестнице ее шаги.
Собаки ее не сопровождали.
Их рано заперли в будки.
Она шла не спеша; знакомый шорох ее платья приближался.
Дверь открылась, она вошла в комнату и остановилась передо мной.
Как я и ожидал, она была в черном, но платья этого я прежде не видел: с облегающим лифом и талией, широкой юбкой, сшитое из ткани, которая искрилась, словно на нее падали незримые лучи.
Ее плечи были обнажены.
Волосы зачесаны выше обычного, уложены высоким валиком и забраны назад, открывая уши.
Шею охватывало жемчужное колье — единственная драгоценность, которую она надела.
Оно мерцало на коже матовым блеском.
Я никогда не видел ее такой ослепительной и такой счастливой.
В конце концов, Луиза и девицы Паско не ошибались.
Рейчел была красива.
Мгновение она смотрела на меня, затем протянула ко мне руки и позвала:
«Филипп…» Я сделал несколько шагов.
Я остановился перед ней.
Она обняла меня и привлекла к себе.
В ее глазах стояли слезы, но на этот раз они не вызвали во мне досады.
Она сняла руки с моих плеч, подняла их к моему затылку и коснулась волос.
Она поцеловала меня.
Но не так, как раньше.
И, обнимая ее, я подумал про себя: нет, не от тоски по дому, не от болезни крови, не от воспаления мозга — вот от чего умер Эмброз.
Я ответил на ее поцелуй.
На башенных часах пробило пять.
Но ни она, ни я не проронили ни слова.