Ответ всегда был один:
«Не знаю.
Эмброз не написал».
Высказывались всевозможные домыслы относительно внешности, фигуры, возраста новобрачной, на что я неизменно отвечал:
«Она вдова и тоже любит сады».
Все кивали головой — очень подходит, лучшего и желать нельзя, как раз для Эмброза.
Затем следовали шутки, остроты и бурное веселье по поводу того, что на такого убежденного холостяка надели супружеский хомут.
Сварливая миссис Паско, жена викария, назойливо возвращалась к злосчастной теме, будто брала реванш за прошлые оскорбления, нанесенные священному институту брака.
— Вот уж теперь-то, мастер Филипп, все изменится, — говорила она при каждом удобном случае.
— Теперь в вашем доме все будут ходить по струнке.
И хорошо. Очень хорошо, скажу я вам.
Хоть слуг наконец приучат к порядку. Вряд ли Сикому это понравится, уж слишком долго он делал все по-своему.
В этом она была права.
Думаю, Сиком был моим единственным союзником, но я не признавался в том и остановил старика, когда тот попробовал выведать мое отношение к случившемуся.
— Не знаю что и сказать, мастер Филипп, — мрачно и как бы смиренно пробормотал он.
— Хозяйка все в доме перевернет вверх дном, и мы не будем знать, на каком мы свете.
Сперва одно, потом другое; чего доброго, ей и не угодишь.
Пожалуй, пора мне уходить на покой и уступить место кому-нибудь помоложе.
Вам бы не мешало упомянуть об этом мистеру Эмброзу, когда будете ему писать.
Я сказал, чтобы он не говорил глупостей, что Эмброз и я пропадем без него, но он покачал головой и продолжал ходить по дому с вытянутым лицом, не упуская возможности намекнуть на невеселое будущее: что и время завтрака, обеда и ужина обязательно поменяют, и мебель заменят, и велят без конца убирать в доме, не давая никому ни минуты роздыха, и — как последний удар — даже бедных собак прикажут уничтожить.
Подобные предсказания, произнесенные замогильным тоном, отчасти вернули мне утраченное было чувство юмора, и я рассмеялся — впервые с тех пор, как прочел последнее письмо Эмброза.
Ну и картину изобразил Сиком!
Я представил себе целый полк горничных, которые, вооружась швабрами, обметают по всему дому паутину, а старый дворецкий, выпятив, по своему обыкновению, нижнюю губу, с ледяной миной наблюдает за ними!
Его уныние меня забавляло, но когда нечто похожее предсказывали другие — даже Луиза Кендалл, которая, по старой дружбе, могла бы проявить больше проницательности и придержать язык, — — то их замечания вызывали во мне глухое раздражение.
— Слава Богу, теперь в вашей библиотеке сменят обивку, — весело сказала Луиза.
— Она совсем потускнела и протерлась от старости, но вы, смею сказать, этого и не замечали.
А цветы в доме — какая прелесть!
Гостиная наконец приобретет нормальный вид.
Я всегда считала, что не пользоваться ею — настоящее расточительство.
Миссис Эшли, конечно же, украсит ее книгами и картинами со своей итальянской виллы.
Она все болтала и болтала, перечисляя бесконечные усовершенствования, пока я не потерял терпение и не сказал ей довольно грубо:
— Ради Бога, Луиза, перестань.
Надоело.
Она замолкла и проницательно взглянула на меня.
— Ты случайно не ревнуешь? — спросила она.
— Не говори глупостей, — ответил я.
Я поступил скверно, но мы настолько хорошо знали друг друга, что я смотрел на нее как на младшую сестру и обращался с ней без особой почтительности.
Она умолкла, и с тех пор я стал замечать, что, когда во время общего разговора речь заходила о женитьбе Эмброза, она бросала на меня быстрый взгляд и старалась сменить тему.
Я был благодарен Луизе, и мое отношение к ней стало еще теплее.
Последний удар, разумеется нечаянно, нанес мой крестный и ее отец — Ник Кендалл.
— У тебя уже есть какие-нибудь планы на будущее, Филипп? — спросил он однажды вечером, когда я приехал к ним обедать.
— Планы, сэр?
Нет, — ответил я, не совсем уловив смысл вопроса.
— Впрочем, еще рано, — сказал он. — К тому же, я полагаю, следует дождаться возвращения Эмброза и его жены.
Меня интересует, не решил ли ты присмотреть для себя небольшой кусок земли в округе.
Я не сразу понял, что он имеет в виду.
— А зачем? — спросил я.
— Но ведь дела приняли несколько иной оборот, не правда ли? — заметил он, будто говорил о чем-то решенном.
— Вполне естественно, что Эмброз и его жена захотят быть вместе.
И если будут дети, сын, то это отразится на твоем положении.