Со стороны Филиппа было очень мило позволить мне надеть сегодня фамильные жемчуга, а с вашей стороны, мистер Кендалл, вполне оправданно просить, чтобы их вернули.
Вот они.
Она подняла руки и расстегнула фермуар.
— Нет! — воскликнул я. — За каким дьяволом?!
— Филипп, прошу вас, — сказала она.
Она сняла колье и отдала его крестному.
Он был не настолько бестактен, чтобы не смутиться, но облегчения тоже не сумел скрыть.
Я увидел, что Луиза смотрит на меня с сочувствием.
Я отвернулся.
— Благодарю вас, миссис Эшли, — сказал крестный с присущей ему теперь резкостью.
— Вы понимаете, что это колье действительно часть имущества, находящегося под опекой, и Филипп не имел права брать его из банка.
Это был глупый, необдуманный поступок.
Но молодые люди упрямы.
— Я вас отлично понимаю, — сказала Рейчел, — и не будем больше говорить об этом.
Вам нужна для него обертка?
— Нет, благодарю вас, — ответил крестный. — Моего платка будет достаточно.
Он вынул из нагрудного кармана платок и очень осторожно завернул в него колье.
— А теперь, — сказал он, — Луиза и я пожелаем вам доброй ночи.
Благодарю за восхитительный и чрезвычайно удачный обед, Филипп, и желаю вам обоим счастливого Рождества.
Я промолчал.
Не говоря ни слова, я вышел в холл, пропустил их в дверь и помог Луизе сесть в экипаж.
Она в знак сочувствия пожала мне руку, но я был слишком взволнован, чтобы ответить.
Крестный уселся рядом с ней, и они уехали.
Я медленно возвратился в гостиную.
Рейчел стояла и пристально смотрела в огонь.
Без колье ее шея казалась голой.
Я остановился и молча глядел на нее, рассерженный, жалкий.
Увидев меня, она протянула руки, и я подошел к ней.
Я чувствовал себя десятилетним мальчиком, еще немного — — и я бы заплакал.
— Нет, — сказала она со столь свойственной ей теплотой в голосе, — не надо расстраиваться.
Прошу вас, Филипп, пожалуйста.
Я так горда, что однажды надела его, пусть ненадолго.
— Я хотел, чтобы вы носили его, — сказал я, — хотел, чтобы оно навсегда осталось у вас.
Будь проклят этот старик!
— Ш-ш… Не говорите так, дорогой.
Я был настолько раздосадован и зол, что мог бы немедленно поехать в банк, пройти в кладовые, и привезти с собой все драгоценности до единой, все камни, все самоцветы, и отдать ей со всем золотом и серебром в придачу.
Я отдал бы ей весь мир.
— Теперь все испорчено, — сказал я, — весь вечер, все Рождество.
Все пошло прахом.
Она привлекла меня к себе и рассмеялась.
— Вы совсем как ребенок, — сказала она, — который прибежал ко мне с пустыми руками.
Бедный Филипп!
Я отступил на шаг и взглянул на нее сверху вниз.
— Я не ребенок, — возразил я.
— Мне двадцать пять лет без этих проклятых трех месяцев.
Моя мать надевала эти жемчуга в день своей свадьбы, до нее — моя тетка, а еще раньше — моя бабушка.
Неужели вы не понимаете, почему я хотел, чтобы и вы тоже носили их?
Она положила руки мне на плечи и еще раз поцеловала меня:
— Конечно понимаю. Потому-то я и была так счастлива и так горда.
Вы хотели, чтобы я носила их, потому что знаете, что, если бы я венчалась здесь, а не во Флоренции, Эмброз подарил бы их мне в день свадьбы.