Прямо так, сидя на кровати, как вы сейчас меня видите.
Сюртук почти ничего не весит, и в нем покойно спине.
Вчера, мистер Филипп, я так и сделал.
Тогда-то я и нашел письмо.
Он замолчал и, порывшись под подушкой, вытащил небольшой пакет.
— А случилось вот что, мистер Филипп, — продолжал он.
— Должно быть, письмо провалилось за подкладку.
Тот, кто складывал или заворачивал сюртук, ни за что бы не заметил письма.
Заметил бы только тот, кто стал бы, как я, разглаживать его руками, с трудом веря, что он на моих плечах.
Я почувствовал хруст под пальцами и отважился вспороть подкладку ножом.
И вот те на, сэр.
Письмо, ясно как день, письмо.
Запечатанное и адресованное вам самим мистером Эмброзом.
Я издавна знаю его руку.
Я так и обомлел, наткнувшись на него.
Понимаете, сэр, мне почудилось, будто я получил весточку от покойника.
Сэм протянул мне письмо.
Оно было надписано самим Эмброзом.
Я смотрел на знакомый почерк, и у меня щемило сердце.
— Вы правильно поступили, Сэм, — сказал я, — правильно, что послали за мной.
Благодарю вас.
— Какие там благодарности, мистер Филипп, — ответил он. — Вам не за что меня благодарить. Но я вот подумал: может быть, письмо не просто так пролежало там все эти месяцы и попало к вам с таким опозданием.
И бедный господин уже мертвый пожелал, чтобы оно нашлось.
Может быть, читая его, вы подумаете о том же.
Поэтому я и решил, что лучше мне самому сказать вам о нем, чем посылать в замок дочку.
Я положил письмо в карман, еще раз поблагодарил Сэма и, прежде чем уйти, поговорил с ним минут пять.
Не знаю, что именно, возможно, интуиция заставила меня попросить его никому ни о чем не рассказывать, даже дочери.
Свою просьбу я объяснил так, как он сам подсказал, — уважением к памяти покойного.
Он пообещал, и я вышел.
Домой я вернулся не сразу; лесом поднялся к тропе, которая бежит над имением по границе с Тренантскими акрами и лесной аллеей.
Эту тропу Эмброз любил больше других.
Не считая маяка, расположенного южнее, она являлась самым высоким пунктом наших земель, и с нее открывается прекрасный вид на море за сбегающим вниз лесом и долиной.
Деревья, посаженные Эмброзом и еще раньше его отцом, не мешали любоваться панорамой, а в мае землю устилал ковер колокольчиков.
Там, где тропа взлетает над лесом, прежде чем нырнуть к спуску в долину и к дому лесничего, Эмброз поставил гранитную плиту.
«Когда я умру, — полушутя-полусерьезно сказал он, — она сможет послужить мне надгробным камнем.
Размышляй обо мне лучше здесь, а не в семейном склепе, рядом с другими Эшли».
Велев установить ее, он и помыслить не мог, что будет лежать не в семейном склепе, а на протестантском кладбище во Флоренции.
На плите он витиеватыми буквами процарапал названия стран, по которым путешествовал, а в самом низу — довольно нескладное стихотворение, которое всякий раз, когда мы вместе смотрели на него, вызывало у нас смех.
Возможно, это и глупо, но я верю, что в глубине души Эмброз хотел покоиться здесь; в последнюю зиму, проведенную им за границей, я часто поднимался сюда через лес, чтобы постоять перед глыбой гранита и полюбоваться видом, который он так любил.
Я подошел к гранитной плите и немного постоял, положив на нее руки. Я не мог решиться.
Внизу, над трубой дома лесничего, вился легкий дымок, и собака, в отсутствие хозяина сидевшая на цепи, время от времени лаяла в пустоту, может быть, для того, чтобы звуками собственного голоса скрасить одиночество.
Яркие краски дня померкли, повеяло холодом.
Тучи заволокли небо.
Вдали по склону Ланклийских холмов стада спускались на водопой к болотам под лесом; еще недавно искрящиеся в лучах солнца воды бухты потемненли и сделались иссиня-серыми.
Легкий ветерок с моря шелестел в ветвях деревьев у меня под ногами.
Я сел рядом с плитой и, вынув письмо, положил его на колено вниз адресом.
Красная печать, оттиснутая перстнем Эмброза с изображением головы альпийской вороны, приковывала мой взгляд.
Пакет был нетолстый.
В нем лежало только письмо.
Ничего, кроме письма, которое я не хотел читать.