На Брайтон-роуд
Солнце медленно карабкалось по белым холмам, совершая мистический ритуал рассвета, и наконец осветило ослепительный заснеженный мир.
Ночью стоял сильный мороз, и перепрыгивающие с места на место птицы не оставляли следов на серебристых дорожках.
Видневшиеся вдалеке изгороди нарушали монотонную белизну, которая опустилась на многоцветную землю. Небо переливалось от оранжевого до темно-синего, от темно-синего до голубого, настолько светлого, что казалось, будто над головой вместо безграничного пространства натянута тонкая прозрачная пленка.
По полям гулял холодный, молчаливый ветер, сдувая снежную пыль с деревьев, но едва касаясь островерхих изгородей.
Как только солнце добралось до линии горизонта, оно быстрее покатилось вверх, а поднявшись в небо, протянуло горячие лучи к земле, которые смешались с пронизывающим ветром.
По-видимому, именно это странное чередование тепла и холода и потревожило сон бродяги, который сначала никак не мог выбраться из-под снежного покрывала — как человек, запутавшийся в простынях — а потом сел с широко раскрытыми, недоуменными глазами.
— Господи!
Мне показалось, будто я в постели, — сказал он себе, оглядывая пустынный пейзаж.
Он потянулся и осторожно встал, стряхивая с себя снег.
В эту минуту на него налетел ледяной ветер, и он понял, что спал в теплой постели.
«Ну ладно, чувствую я себя хорошо, — думал он.
— Наверное, мне повезло, что я вообще проснулся.
Или не повезло — просыпаться-то особенно незачем».
Он поднял голову и увидел холмы, сверкающие на голубом фоне, словно Альпы на открытке.
«Судя по всему, мне предстоит пройти еще километров шестьдесят или около того, — мрачно рассуждал он.
— Бог знает, чем я занимался вчера.
Шел, пока не свалился от усталости, и теперь я в двадцати километрах от Брайтона.
Черт побери этот снег, черт побери Брайтон, черт побери все на свете!»
Солнце карабкалось все выше и выше, и он, повернувшись спиной к холмам, зашагал по дороге.
«Я рад или огорчен, что овладел мной всего лишь сон, рад или огорчен, рад или огорчен?» — его мысли ритмично выстраивались в такт шагам, и он даже не пытался найти ответ на свой вопрос.
Слава Богу, что он еще способен идти.
Миновав три дорожных указателя, он нагнал парня, прикуривавшего сигарету.
На нем не было пальто, и он казался до боли беззащитным.
— Бродяжничаешь, папаша? — хрипло спросил парень, когда он поравнялся с ним.
— Да вроде того, — ответил бродяга.
— Ну, тогда я прогуляюсь немного с тобой, если ты пойдешь не очень быстро.
В такое время дня идти одному довольно одиноко.
Бродяга кивнул, и парнишка заковылял рядом.
— Мне восемнадцать, — небрежно заметил он.
— А ты наверняка подумал, что я моложе.
— Я бы сказал, пятнадцать.
— И просчитался.
Восемнадцать мне стукнуло в прошлом августе, бродяжничаю уже шесть лет.
Я пять раз убегал из дома, когда был маленьким, и каждый раз полиция возвращала меня обратно.
Они хорошо со мной обходились, полицейские.
Теперь у меня нет дома, и мне неоткуда убегать.
— У меня тоже, — спокойно сказал бродяга.
— Да, я вижу, что ты из себя представляешь, — тяжело дыша, проговорил парень. — Ты — джентльмен, упавший на дно.
Тебе тяжелее, чем мне.
Бродяга бросил взгляд на прихрамывающую, тщедушную фигурку и сбавил шаг.
— Я бродяжничаю не так долго, как ты, — признался он.
— Это я вижу по тому, как ты идешь.
Ты еще не устал.
Наверное, ждешь чего-нибудь впереди?
Бродяга задумался.
— Не знаю, — с горечью ответил он.
— Я всегда чего-то жду.
— Отвыкнешь со временем, — заметил парень.
В Лондоне теплее, но там труднее раздобыть еду.