Уильям Сомерсет Моэм На чужом жнивье (1924)

Хотя мы с Блэндами знакомы уже много лет, я не знал, что Ферди Рабенстайн приходится им родственником.

С Ферди мы впервые встретились, когда ему было лет пять­десят, а в пору, о которой я пишу, уже давно перевалило за семьдесят.

Впрочем, изменился он мало.

Его жесткие, но все еще густые вьющиеся волосы, конечно, побелели, од­нако фигура сохраняла легкость, и держался он с обычной своей галантностью.

Легко верилось, что в молодости он был замечательно хорош собой и что молва ему не льстит.

У него и сейчас был точеный семитский профиль и блестящие черные глаза, разбившие сердце не одной англичанке.

Вы­сокий, худощавый, с правильным овалом лица и гладкой кожей, он к тому же прекрасно носил платье, и даже сей­час в вечернем костюме выглядел самым красивым из всех известных мне мужчин.

В пластроне его рубашки красова­лись черные жемчужины, на пальцах — платиновые коль­ца с сапфирами.

Пожалуй, его стиль грешил известной брос­костью, но чувствовалось, что он прекрасно соответствует характеру Ферди: ему бы просто не пошло ничто иное.

— В конце концов, я человек восточный, — отшучи­вался он, — могу себе позволить толику варварского из­лишества.

Мне всегда приходило в голову, что Ферди Рабен­стайн прямо просится в литературные герои: отличная бы получилась биография.

Он не был великим человеком, но, в назначенных себе пределах, превратил свою жизнь в произведение искусства.

То был маленький шедевр, вро­де персидской миниатюры, чья ценность — в полной завершенности.

Только, к сожалению, данных было бы ма­ловато.

Такая биография должна бы состоять из писем, которые скорей всего давно были уничтожены, а также из воспоминаний тех, кто очень стар и вскоре сойдет в гроб.

У самого Ферди память феноменальная, но он не станет писать мемуары, ибо воспоминания для него — источник глубоко интимных радостей, а человек он такта безупреч­ного.

Да я и не знаю никого, кроме Макса Бирбома, кто мог бы воздать подобному герою по заслугам.

В сегод­няшнем жестоком мире лишь он способен отнестись к банальному с таким нежным участием и возбудить такое мягкое сочувствие к тщете.

Удивительно, что Макс, кото­рый, надо думать, знает Ферди и много дольше, и много лучше моего, не пожелал ради него пускать в ход свою изощренную фантазию.

Ферди просто был создан, чтобы попасть к Максу на перо.

А иллюстрировать эту изыскан­ную книгу, стоящую у меня перед глазами, следовало бы, конечно, Обри Бердслею.

То был бы тройной памятник, воздвигнутый великими в честь однодневки, которая по­чила бы на века в чарующе прозрачном янтаре.

Победы Ферди были светскими, и ристалищем ему служил большой свет.

Родился он в Южной Африке, в Англию приехал уже в двадцатилетнем возрасте.

Какое-то время занимался биржевыми операциями, но, унаследовав значительное отцовское состояние, оставил дела и предался праздной жизни.

Английское общество тогда еще выло непроницаемо для посторонних, и еврею нелегко было прорваться сквозь его препоны, но перед Ферди они пали, словно стены Иерихона.

Он был красавец, богач, он любил охоту, он был приятен в обращении.

Ему принадлежал дом на Керзон-стрит, обставленный изумительной французской мебелью, он держал повара-француза, ездил в двухместной карете.

Любопытно было бы уз­нать, как, с каких шагов началась столь блистательная карьера, но сведения об этом покрыты мраком неизвест­ности.

Когда мы с ним встретились впервые, он уже давно слыл одним из самых элегантных людей в Лондо­не. Случилось это в Норфолке, в одном весьма фешене­бельном доме, куда меня как подающего надежды мо­лодого романиста пригласила хозяйка, питавшая сла­бость к литературе; общество там собралось самое из­бранное, и я был преисполнен трепета.

Нас было шестнадцать человек гостей, чувствовал я себя неуве­ренно и одиноко среди членов кабинета, гранд-дам и пэров Англии, говоривших о людях и обстоятельствах, мне совершенно не известных.

Они держались вежли­во, но безучастно, и я не мог не сознавать, что, так или иначе, являюсь для хозяйки обузой.

Спас меня Ферди.

Он присаживался ко мне, прохаживался со мной, раз­говаривал только со мной.

Едва он узнал, что я писа­тель, как сразу заговорил о драме и романе; выяснив, что я долго жил на континенте, с большой приятно­стью стал рассуждать о Франции, Германии, Испании.

Можно было подумать, что он и впрямь дорожит моим обществом.

Он подарил мне лестное ощущение того, что мы с ним нечто совсем иное, чем прочие гости, и на фоне наших с ним разговоров о высоких материях все остальные — о международном положении, скан­дальных разводах каких-то супружеских пар и нарас­тавшем нежелании фазанов подставляться под пули — просто несерьезны.

Если в глубине души Ферди и в са­мом деле ощущал хоть тень презрения к окружавшим нас бодрым и энергичным господам, я убежден, что толь­ко мне позволил он заметить это чувство, но, огляды­ваясь назад, не могу не задаться вопросом: а вдруг это был, в конце концов, всего лишь учтивый и очень тонкий комплимент с его стороны?

Ему, конечно, нрави­лось испытывать силу своих чар, и, осмелюсь заметить, непритворное удовольствие, которое я получал от на­шей беседы, ему льстило, но все же у него не было ка­кой-либо иной причины нянчиться с малоизвестным ро­манистом, кроме искреннего интереса к литературе и искусству.

Я ощущал, что оба мы, по сути дела, были равно чужды этому кругу (я — потому что был писате­лем, он — потому что был евреем), но не мог не завидо­вать непринужденности, с какой он держался.

Чувство­вал он себя как дома.

Все называли его Ферди.

Каза­лось, хорошее настроение его не покидает.

За словом — будь то колкость, шутка или ответная реплика — он не лез в карман.

Его любили в этом доме, потому что он всех смешил и никогда никого не ставил в неловкое положение, сказав что-либо недоступное разумению присутствовавших.

Он придавал их жизни легкий при­вкус восточной романтики, но делал это так умно, что от этого они еще больше ощущали себя англичанами.

С ним невозможно было соскучиться, и, если он оказы­вался среди приглашенных, можно было не опасаться, что за столом повиснет убийственное молчание, как водится порою у британцев.

На случай неизбежной пау­зы у Ферди Рабенстайна всегда была припасена тема, которую все находили забавной.

Бесценная находка для любого общества!

В памяти у него хранился неисчерпа­емый запас еврейских анекдотов.