Болван стоеросовый!
Он меня выводит из себя.
Подумать только, желает барабанить на рояле!
Отличное занятие для джентльмена!
— Не забывайте, он еще очень молод, — сказал я, желая его успокоить.
— Ему чересчур легко все доставалось.
Я всегда слишком потакал ему.
Он ни в чем не знал отказа — что ни попросит, тут же и получит.
Но теперь он у меня узнает, что к чему.
Блэнды с опаской отнеслись к рекламе праздника, и о том, что совершеннолетие Джорджа прошло в Тильби в полном соответствии с обычаями местной знати, я узнал из газет задним числом: обед и бал — для местного дворянства, холодные закуски в палатках и танцы на лужайках — для арендаторов.
В Лондоне были заказаны дорогостоящие оркестры.
В иллюстрированных журналах появились групповые фотографии Джорджа с семьей в момент вручения ему арендаторами добротного серебряного чайного набора.
Собранные по подписке деньги предназначались на портрет именинника, но, поскольку его не было в Англии и позировать он не мог, вместо портрета был приобретен серебряный сервиз.
В колонках светских сплетен я прочел, что отец подарил ему гунтера, мать — граммофон с автоматическим регулятором для переворачивания пластинок, бабушка, вдовствующая леди Блэнд, — «Британскую энциклопедию», а двоюродный дедушка Ферди Рабенстайн — «Мадонну с младенцем» Пеллегрино да Модена.
Бросалось в глаза, что все подарки отличались массивностью — такие трудно сразу обратить в наличность.
Коль скоро Ферди присутствовал на празднестве, я заключил, что сумасбродные выходки Джорджа способствовали примирению дяди и племянника.
И не ошибся.
Ферди отнюдь не улыбалось стать родственником профессионального музыканта.
При первом же намеке на опасность для семейного престижа все сплотились, чтобы единым фронтом противостоять затеям Джорджа.
Поскольку на празднике меня не было, о дальнейшем я знаю лишь из пересказов: что-то рассказал мне Ферди, что-то — Мюриел, потом и Джордж изложил свою версию событий.
Блэнды очень уповали на то, что, вернувшись домой, снова попав в обстановку роскоши и изобилия и вновь став центром внимания, он сам поймет, как хорошо быть наследником громадного имения, и сдаст позиции.
Они окружили его любовью.
Ловили каждое слово.
Зная его сердечную доброту, надеялись, что, если будут с ним ласковы, ему не хватит духу причинить им боль.
Вроде бы само собою разумелось, что он не захочет возвращаться в Германию, и о чем бы ни шла речь, его включали в семейные планы.
Джордж, в свою очередь, был не слишком словоохотлив.
Он вроде бы веселился от души.
Не подходил к роялю.
Можно было подумать, что все идет прекрасно.
На перебудораженное семейство снизошел мир.
И вдруг однажды за завтраком, когда обсуждалось, в какой именно день недели их семью ждут на празднике под открытым небом, Джордж мягко предупредил:
— На меня не рассчитывайте.
Я уезжаю.
— Как, почему? — взволновалась его мать.
— Пора вернуться к занятиям.
В понедельник я уезжаю в Мюнхен.
Повисло страшное молчание: каждый порывался что-то сказать, но слишком боялся произнести что-нибудь не то, и чем дальше, тем труднее становилось нарушить тишину.
До конца завтрака никто не сказал ни слова.
Затем Джордж отправился в сад, а старшая леди Блэнд с Ферди и Мюриел с сэром Адольфусом перешли в утреннюю залу, где состоялся семейный совет.
Мюриел рыдала.
Фредди неистовствовал.
И вдруг из гостиной донесся ноктюрн Шопена.
Это играл Джордж.
Видимо, объявив им о своем решении, он обратился к любимому инструменту за утешением, умиротворением и силой.
Фредди сорвался с места:
— Пусть сейчас же прекратит этот шум! — закричал он.
— Я не позволю ему играть в моем доме!
Мюриел позвонила в колокольчик и отдала распоряжение горничной:
— Передайте, пожалуйста, мистеру Блэнду, что у ее милости леди Блэнд страшно болит голова и мы просим его не играть.
Ферди как светского человека откомандировали вести переговоры.