Он был уполномочен сделать определенные предложения.
Если Джордж не хочет идти на дипломатическую службу, отец на этом не настаивает, но, если он пожелает баллотироваться в парламент, отец готов оплатить избирательную кампанию, купить ему квартиру в Лондоне и выплачивать пять тысяч в год.
Должен признать, недурственное предложение.
Не знаю, что именно Ферди сказал юноше.
Наверное, рисовал радужную картину того, на какую широкую ногу живут в Лондоне молодые люди с такими деньгами.
Не сомневаюсь, что картина получилась очень соблазнительная.
Но Джордж не дрогнул.
Просил он только об одном: чтобы ему давали пять фунтов в неделю на уроки и оставили в покое.
Его не интересовало положение, которое он может занять в будущем.
Не привлекала охота.
Не волновала стрельба.
Не нужно было место в парламенте.
Не нужны миллионы.
Не нужен титул баронета.
И не нужно звание пэра.
Ферди вышел от него явно взбешенный, так ничего и не добившись.
В тот же вечер после обеда произошло генеральное сражение.
Фредди был человеком вспыльчивым и деспотичным — он не привык к неповиновению и грубо обругал Джорджа.
Полагаю, в самом деле очень грубо.
И резко оборвал женщин, пытавшихся хоть как-то смягчить его тон, наверное, впервые в жизни проявив сыновнее непослушание.
На брань Джордж отвечал упрямством и угрюмостью.
Решение принято, и, нравится оно отцу или нет, отступать он не намерен.
Фредди не желал ничего слушать: он запрещает Джорджу возвращаться в Германию!
Джордж напомнил, что ему уже двадцать один год и он сам себе хозяин.
Поедет, куда считает нужным.
Фредди поклялся, что не даст ему ни пенни.
— Чудно, я сам себе заработаю.
— Заработаешь?
Ты, который в жизни шагу лишнего не сделал?
Чем же, интересно, собираешься ты зарабатывать?
— Стану старьевщиком, — расхохотался Джордж.
Они просто онемели от ужаса.
Мюриел так растерялась, что выпалила, не подумав:
— Как евреи?
— А что, разве я не еврей?
А ты? Ты что, не еврейка? А папа не еврей?
Мы все евреи, вся наша теплая компания, и все это прекрасно знают. Какого дьявола прикидываться, что это не так?
И тут случилось страшное: Фредди разрыдался.
Боюсь, он повел себя отнюдь не как сэр Адольфус Блэнд, баронет, член парламента и добрый старый английский джентльмен, которым ему так хотелось быть, а как чрезмерно эмоциональный Адольф Блейкогель, который любил своего сына и плакал от горькой обиды, ибо великие надежды, которые он полагал в нем, разбились вдребезги и мечта всей его жизни пошла прахом.
Рыдал он шумно, громко всхлипывая, дергая себя за бороду, ударяя кулаками в грудь и раскачиваясь из стороны в сторону.
Тут все они заплакали: и старая леди Блэнд, и Мюриел, и Ферди, который шмыгал носом, сморкался и утирал слезы, струившиеся по щекам, и даже Джордж.
Конечно, всем им было очень больно, но на наш суровый англо-саксонский вкус это не лишено было доли комизма.
Никто никого не пытался утешать.
Они заливались слезами и не могли остановиться.
Вечер был испорчен.
Однако это ничего не изменило.
Джордж был непреклонен.
Отец перестал с ним разговаривать.
Сцены продолжались.
Мюриел пыталась воззвать к сыновней жалости, но Джордж оставался глух к ее слезным мольбам; казалось, ему ни до чего нет дела: пусть его решение разобьет ей сердце, пусть убьет отца — его это не трогает.