Как спортсмен и светский человек, Ферди пробовал зайти с другой стороны — Джордж в ответ дерзил, позволял себе личные выпады.
Старая леди Блэнд, с помощью крепкого здравого смысла и по-немецки гортанных речей, пыталась переспорить внука, но он не поддавался доводам рассудка.
И все-таки это она, в конце концов, нашла выход из положения.
Она заставила Джорджа признать, что в случае, если у него нет таланта, глупо бросаться теми чудесными дарами, которые мир готов сложить к его ногам.
Да-да, он верит, что талант у него есть, но вдруг он ошибается?
Не стоит быть посредственным пианистом, единственное, что его может извинить и оправдать, — это гениальность.
Если он гениален, семья не вправе становиться у него на пути.
— Но я же не могу продемонстрировать свою гениальность прямо сейчас, — возразил Джордж.
— Для этого нужно учиться годы и годы.
— А ты уверен, что готов на такое?
— Это мое единственное желание.
Я буду работать как вол.
Я хочу только одного — чтобы мне дали попробовать.
Тогда она предложила следующее.
Отец твердо решил, что не даст ему ни пенни, но, с другой стороны, ясно, что семья не может допустить, чтобы мальчик голодал.
Он просит пять фунтов в неделю.
Хорошо, она сама даст ему эти деньги.
Пусть вернется в Германию и занимается еще два года.
Но когда выйдет срок, он должен приехать домой, они пригласят какого-нибудь понимающего и беспристрастного человека прослушать его, и если этот человек скажет, что Джорджа ожидает блестящая будущность, никто больше не будет чинить ему препятствий.
Ему окажут всяческую помощь и поддержку и предоставят самые лучшие возможности.
Но если, с другой стороны, этот человек решит, что природные способности Джорджа не обещают в будущем триумфа, он должен дать честное слово, что оставит всякую мысль о профессиональных занятиях музыкой и во всем подчинится воле отца.
Джордж просто ушам своим не поверил.
— Ты это серьезно, бабушка?
— Вполне.
— А папа согласится?
— Я об этом позабочусь, — ответила она.
Джордж сжал ее в объятиях и порывисто расцеловал в обе щеки.
— Бабушка, дорогая! — завопил он от радости.
— Да-да, но слово, твое слово…
Он клятвенно обещал, что будет неукоснительно следовать всем условиям договора.
И через два дня уехал в Германию.
Хотя отец и согласился — очень неохотно — с его отъездом (да и как он мог не согласиться?), помириться с сыном он отказался наотрез и не захотел проститься.
Полагаю, что никаким другим способом он не мог причинить себе столько боли.
Позволю себе сделать одно банальное замечание: не странно ли, что люди, которым суждено жить так недолго, в таком холодном и враждебном мире, из кожи вон лезут, чтобы навлечь на свою голову побольше горя?
Джордж поставил условие, чтобы в течение двух лет учебы никто из членов семьи не навещал его, и потому Мюриел, узнав, что в Вену (куда меня призывали дела) я еду через Мюнхен, вполне естественно, попросила проведать сына — это было за несколько месяцев до конца назначенного Джорджу срока.
Ей хотелось получить сведения из первых рук.
Она сообщила его адрес, и я заранее написал ему, что проведу день в Мюнхене и приглашаю его на ленч.
Когда я приехал в гостиницу, мне тотчас вручили ответ Джорджа.
Он писал, что должен играть весь день и не может прерваться на ленч, но, если я приду к нему в студию часов в шесть, он с радостью меня примет и, если у меня нет более заманчивых планов, с удовольствием проведет со мной вечер.
Таким образом, в начале седьмого я прибыл по указанному адресу.
Джордж жил на третьем этаже большого доходного дома. Из его квартиры доносились звуки фортепьяно.
Когда я позвонил, они смолкли, и Джордж распахнул двери.
Я с трудом его узнал.
Он страшно растолстел.
Отпустил длинные волосы, курчавившиеся на голове в живописном беспорядке, щеки украшала по меньшей мере трехдневная щетина.
На нем были заношенные широкие фланелевые штаны, тенниска и домашние шлепанцы.
Вид у него был какой-то несвежий, и под ногтями чернели каемки грязи.
Как разительно переменился со времени нашей последней встречи опрятный, стройный юноша, так элегантно выглядевший в своем прекрасном костюме!
Мне невольно подумалось, что Ферди пришел бы в ужас, посмотри он на него сейчас.
Студия была просторная и пустая; на стенах висело несколько необрамленных холстов, выполненных в ярко выраженной кубистической манере, на полу стояло несколько очень потрепанных кресел и большой рояль.