Какие-то пять фунтов в неделю, а им остаются и титул, и парк, и картины Гейнсборо, и все остальные бирюльки.
— Все это так, но вы дали честное благородное слово вернуться через два года.
— И вернусь, — угрюмо проговорил он.
— Лия Мэкерт обещала меня послушать.
— А что вы сделаете, если отзыв будет неодобрительный?
— Пущу себе пулю в лоб, — беззаботно отозвался он.
— Ну и очень глупо, — в тон ему ответил я.
— Скажите, а вы хорошо чувствуете себя в Англии?
— Нет, но дело в том, что я нигде хорошо себя не чувствую, — признался я.
Как и следовало ожидать, ему было не до меня.
— Мне противна самая мысль о возвращении.
Теперь я знаю, как разнообразна жизнь, и ни за какие коврижки не соглашусь быть английским сельским джентльменом.
Боже мой, какая это скучища!
— Деньги — очень недурная штука, а быть английским пэром, по-моему, весьма приятно.
— Деньги для меня ничего не значат.
Я не могу купить на них то, что мне больше всего нужно. И потом, не знаю уж почему, но я не сноб.
Час был очень поздний, а мне на следующее утро нужно было рано вставать.
Я подумал, что не стоит придавать особого значения словам Джорджа.
Такую чепуху часто мелют молодые люди, когда неожиданно попадают в среду художников и поэтов.
Искусство — напиток крепкий, и нужно иметь крепкую голову, чтобы не захмелеть.
Божественный огонь сильнее всего пылает в тех, кто умеряет его ярость здравым смыслом.
В конце концов, Джорджу еще нет и двадцати трех, а время — лучший учитель.
Да и не я отвечаю за его будущее.
Я пожелал ему доброй ночи и отправился пешком в гостиницу.
На равнодушном небосклоне ярко сияли звезды.
Утром я уехал из Мюнхена.
По приезде в Лондон я не стал докладывать Мюриел ни о том, что говорил Джордж, ни о том, как он выглядит, а лишь заверил ее, что он вполне здоров и счастлив, очень много играет и, на сторонний взгляд, жизнь ведет трезвую и примерную.
А еще через полгода он вернулся домой, и я получил от Мюриел приглашение приехать в Тильби на уик-энд: Ферди должен был привезти Лию Мэкерт послушать Джорджа и очень просил, чтобы при этом присутствовал и я.
Конечно, я принял приглашение.
Мюриел встречала меня на станции.
— Как вы нашли Джорджа?
— Ужасно толстый, но вроде бы очень веселый.
По-моему, он рад, что вернулся, и так нежен с отцом.
— Приятно слышать.
— Ах, друг мой, я так надеюсь, что Лии Мэкерт не понравится его игра.
У нас у всех просто гора свалится с плеч.
— Боюсь, для него это будет страшным ударом.
— Вся жизнь состоит из ударов, — сухо возразила она, — и ничего, мы привыкаем с ними справляться.
Я не мог удержаться от иронической улыбки: мы ехали в «роллс-ройсе»; впереди, за перегородкой, рядом с личным шофером сидел лакей; на шее у нее поблескивала нитка жемчуга тысяч в сорок.
Впрочем, мне вспомнилось, что, когда присуждали почетные титулы по случаю дня рождения монарха, сэра Адольфуса Блэнда не было среди трех избранников, которых Его Величество соблаговолил произвести в пэры Англии.
Лия Мэкерт могла заглянуть в Тильби лишь ненадолго.
В субботу вечером она выступала в Брайтоне, а в Тильби должна была приехать на своей машине в воскресенье утром и после ленча к вечеру вернуться в Лондон, потому что уже в понедельник давала концерт в Манчестере.
Джорджу предстояло улучить минуту и поиграть ей в дневные часы после трапезы.
— Он так много занимается, — посетовала Мюриел.
— Поэтому он и не приехал со мной встречать вас.
Свернув в ворота парка, мы покатили к дому по величественной въездной аллее, обсаженной могучими вязами.
Гостей, кроме меня, явно не было.
Меня представили вдовствующей леди Блэнд.
Я давно мечтал с ней познакомиться.
Я рисовал себе импозантный образ старой-престарой еврейки, обитающей в полном одиночестве в роскошном доме на Портленд-плейс, но сующей нос во всякое дело и твердой рукой правящей всей семьей.