Время от времени Лия бросала взгляд в его сторону, но не старалась втянуть в разговор.
За столом я был единственным неевреем, и хотя все, кроме леди Блэнд, говорили по-английски безупречно, я не мог отделаться от впечатления, будто говорят они как-то иначе, чем англичане, — возможно, слишком округляя гласные и уж, безусловно, слишком громко. Да и слова с их губ не слетали, а низвергались потоком.
Мне пришло в голову, что, окажись я в комнате по соседству, куда бы доносились только неразборчивые звуки, я бы решил, что говорят на иностранном языке.
От всего этого делалось как-то не по себе.
Лия Мэкерт хотела выехать в Лондон около шести часов вечера, поэтому прослушивание договорились устроить в четыре.
Мне было понятно, что, чем бы оно ни кончилось, с ее отъездом я, человек и без того не принадлежащий к семейному кругу, останусь единственным посторонним, и потому, сославшись на неотложное дело, ожидающее меня с утра, я попросил Лию подбросить меня на своей машине.
Около четырех часов все мы собрались в гостиной.
Старая леди Блэнд расположилась на диване рядом с Ферди; Фредди, Мюриел и я удобно устроились в креслах, а Лия Мэкерт села отдельно, инстинктивно выбрав якобитский стул с высокой спинкой, смахивающий на трон. В желтом платье, оттенявшем оливковую смуглость кожи, она выглядела очень эффектно.
Глаза у нее были прекрасные.
На сильно накрашенном лице ярко алели губы.
Джордж не проявлял никаких признаков волнения.
Когда Фредди, Мюриел и я вошли в зал, он уже сидел за роялем и спокойно смотрел, как мы рассаживаемся.
Он улыбнулся мне краешком губ.
Увидев, что мы устроились, он заиграл.
Начал он с Шопена.
Он исполнил два хорошо знакомых мне вальса, полонез и этюд.
Играл он с немалой долей brio[6].
Жаль, что я недостаточно разбираюсь в музыке, чтобы точно описать его манеру.
В ней были сила и юношеское буйство, но я ощущал, что ей недостает того, что составляет для меня особое очарование Шопена: нежности, щемящей меланхолии, мечтательной веселости и той слегка поблекшей романтики, которая всегда ассоциируется у меня с сентиментальностью раннего викторианства.
Иногда мне снова чудилось — но может быть, я ошибался, слишком нечетким было впечатление, — что руки у него чуть-чуть расходятся.
Я перевел глаза на Ферди и увидел, что он послал сестре немного удивленный взгляд.
Мюриел сначала неотрывно следила за пианистом, потом потупилась и до самого конца не подымала глаз от пола.
Отец тоже смотрел на юношу, смотрел не мигая, но, если только мне это не привиделось, лицо его все больше бледнело и приобретало тревожное выражение.
Музыка у них в крови, всю свою жизнь они слушали ее в исполнении лучших музыкантов мира и судили о ней инстинктивно, но верно.
Единственным слушателем, чьи черты сохраняли полное бесстрастие, была Лия Мэкерт.
Она слушала очень сосредоточенно и ни разу не шелохнулась — как статуя в нише.
Наконец он доиграл и повернулся к ней, не говоря ни слова.
— Что вы хотите, чтобы я сказала?
Они смотрели прямо в глаза друг другу.
— Я хочу, чтобы вы сказали, есть ли у меня надежда стать со временем первоклассным пианистом.
— Нет. Даже через тысячу лет.
Воцарилась мертвая тишина.
Фредди втянул голову в плечи и уставился на ковер.
Мюриел взяла мужа за руку.
Лишь Джордж продолжал неотступно смотреть на Лию Мэкерт.
— Ферди посвятил меня во все обстоятельства дела, — наконец заговорила она.
— Но не думайте, что я исхожу из них в своей оценке.
Все это мелочи.
— И она обвела широким жестом великолепную, изысканно обставленную залу и всех нас, сидевших там.
— Если бы я думала, что вас есть задатки истинного музыканта, я без малейших колебаний просила бы вас оставить все это ради искусства.
Нет ничего важнее искусства.
Рядом с ним ни богатство, ни титулы, ни власть не стоят ломаного гроша.
— Она посмотрела на нас ясным взором, в котором не было ни малейшего вызова.
— Важны только мы, все остальные не в счет.
Мы вносим смысл в существование, а вы для нас лишь материал.
Меня несколько задело то, что меня зачислили в общую категорию, но сейчас речь шла не о том.
— Я, конечно, вижу, что вы очень много работали.
И не думайте, что это был напрасный труд.
Вы всегда будете испытывать радость от того, что можете сесть за инструмент и сыграть, да и удовольствие от игры больших музыкантов вы будете получать совсем другое, чем обычные люди. Они о таком и мечтать не могут.
Посмотрите на свои руки — разве это руки пианиста?