Я невольно перевел взгляд на руки Джорджа.
Прежде я как-то никогда не обращал на них внимания.
Меня поразило, какие они широкие, с короткими толстыми пальцами.
— У вас не абсолютный слух.
Думаю, из вас получится очень хороший любитель и не более того.
В искусстве между любителем и профессионалом лежит пропасть.
Джордж не проронил ни слова.
И если бы не разлившаяся но его лицу бледность, никто бы не догадался, что всем его мечтам сейчас выносят смертный приговор.
Настала тягостная тишина.
Вдруг глаза Лии Мэкерт налились слезами.
— Не полагайтесь на меня.
Пусть вас послушает кто-нибудь еще, — уговаривала она. — Я не Бог, могу ошибаться.
Вы, конечно, знаете, какой чудный, великодушный человек Падеревский.
Я напишу, и вы поедете сыграете ему.
Уверена, он вам не откажет.
В ответ Джордж слабо улыбнулся.
Как безупречно воспитанный человек, он не хотел, чтобы присутствовавшие мучились неловкостью, какие бы чувства ни испытывал он сам.
— Думаю, в этом нет надобности. Я безоговорочно принимаю ваш вердикт.
Сказать по правде, почти то же самое говорил мой педагог в Мюнхене.
Он встал из-за рояля и закурил сигарету.
Это как-то разрядило обстановку, и все зашевелились на своих местах.
Лия Мэкерт улыбнулась Джорджу:
— Хотите, я вам сыграю?
— Да, пожалуйста.
Она прошла к роялю.
Сняла кольца, унизывавшие пальцы, и заиграла Баха.
Не знаю, что именно: я никогда не помню названия вещей, но я узнал по-французски чопорную церемонность маленьких немецких княжеских дворов, опрятную умеренность бюргерского уюта, деревенские танцы на лужайке, зеленые деревца, похожие на рождественские елки, залитые солнцем деревенские просторы Германии и ее милую обжитость. Я вдыхал исходящий от земли теплый запах и ощущал кряжистую мощь, прущую из самых ее недр, и какую-то стихийную силу — не знающую счета времени и шедшую откуда-то из-за пределов космоса.
Лия Мэкерт играла изумительно, нежное сияние звуков приводило на ум полную луну, чей свет струится по сумеречному летнему небу.
Какой-то другой частью своего существа я продолжал наблюдать за остальными и видел, как глубоко они переживают совершавшееся: они сидели как зачарованные — и я от всей души позавидовал безраздельности их чувства.
Лия закончила — на устах у нее еще порхала улыбка — и стала надевать кольца.
Джордж усмехнулся.
— Вот и ответ на все вопросы, — сказал он.
Слуги подали чай, и сразу после него мы с Лией Мэкерт попрощались и сели в машину.
Ехали мы прямо в Лондон.
Она не замолкала всю дорогу, и речи ее отличались если не блеском, то по крайней мере невероятной живостью. Она вспоминала свою манчестерскую юность, рассказывала, какие трудности ей пришлось преодолеть в начале карьеры.
Слушать ее было очень интересно.
О Джордже она не вспомнила ни единым словом: этот малозначительный эпизод был исчерпан, и больше она о нем не думала.
Мы не догадывались о том, что в это время происходило в Тильби.
После нашего отъезда Джордж прошел на террасу, и отец тотчас последовал за ним.
Да, Фредди одержал победу, но она его не радовала.
Благодаря присущей ему поистине женской чуткости он знал, что испытывает Джордж, и от страданий сына у него просто разрывалось сердце.
Пожалуй, никогда еще он не любил его так сильно.
При виде отца Джордж слабо улыбнулся.
Фредди заговорил с ним дрогнувшим голосом.
В порыве захлестнувших его чувств он захотел отвергнуть плоды своей победы:
— Послушай, старина, не могу видеть, как ты огорчаешься.
Может, поживешь еще годик в Мюнхене, а там посмотрим?
Джордж покачал головой:
— Да нет, это ничего не даст.
Я использовал свой шанс.