Самой шумной любовной историей Ферди была связь с герцогиней Херефордской — обворожительной, любезной и бесшабашной красавицей конца викторианской эпохи.
Их роман длился двадцать лет.
Несомненно, за это время у Ферди случались и другие увлечения, но отношения с герцогиней оставались незыблемыми и общепризнанными.
А когда они наконец расстались, он сумел превратить стареющую любовницу в верного друга, что свидетельствует о его несравненном такте.
Недавно, помнится, я видел эту пару на ленче.
Она была высокой старухой с величавой осанкой и со слоем краски на изношенном лице.
Дело было в «Карлтоне», и Ферди, пригласивший меня и герцогиню, опоздал на несколько минут.
Он предложил нам коктейль, но она отказалась, объяснив, что нам уже его подали.
— То-то я смотрю, у вас глаза блестят еще ярче обычного, — заметил он.
Старая увядшая женщина зарделась от удовольствия.
Молодость моя миновала, я вступил в средний возраст и стал задумываться о том, что скоро придется называть себя пожилым человеком. Я писал романы и пьесы, путешествовал, набирался опыта, влюблялся и охладевал, но все так же встречал Ферди на светских раутах.
Разразилась и долго не кончалась война, миллионы людей погибли, изменился облик мира.
Ферди не жаловал войны.
Чтобы сражаться, он был слишком стар, немецкая его фамилия раздражала слух, но он проявил осторожность и обезопасил себя от унижений.
Старые друзья были ему верны, и он избрал исполненное достоинства и не слишком строгое уединение.
Но вот наступил мир, и Ферди мужественно старался не падать духом в изменившихся условиях.
В обществе все смешалось, вечера проходили бурно, но Ферди приноровился к новой жизни.
Он все так же рассказывал смешные еврейские анекдоты, так же прелестно играл вальсы Штрауса, так же расхаживал по аукционам и давал советы новым богачам, что следует купить.
Я переехал за границу, но всякий раз, бывая в Лондоне, встречался с Ферди; правда, теперь в нем появилось что-то жутковатое: время не оставляло на нем следов.
Во всю свою жизнь он не проболел и дня.
Все так же элегантно одевался.
Проявлял ко всему интерес.
Сохранил живость ума. И его приглашали на обеды не из уважения к прошлому, а потому что он был полезным гостем.
И он все так же устраивал прелестные маленькие концерты в своем доме на Керзон-стрит.
На одном таком музыкальном вечере я и сделал открытие, которое пробудило в памяти все, тут рассказанное.
Мы ужинали в одном доме на Хилл-стрит, был большой прием, и, когда женщины поднялись наверх, мы с Ферди оказались рядом.
Он сказал, что в пятницу вечером у него будет играть Лия Мэкерт и был бы рад меня видеть.
— Как жаль, — сказал я, — но я должен быть у Блэндов.
— Каких Блэндов?
— Суссекских, в усадьбе Тильби.
— Вот не думал, что вы их знаете.
Он как-то странно посмотрел на меня и засмеялся.
Я не понял, что его так развеселило, и добавил:
— О, мы старые знакомые.
У них чудный дом, очень гостеприимный.
— Адольф приходится мне племянником.
— Сэр Адольфус?
— Мы ведь говорим об одном из щеголей эпохи Регентства, не так ли?
Да, не стану скрывать, наречен он был Адольфом.
— Все, кого я знаю, зовут его Фредди.
— Ну да, и, полагаю, его жена Мириам откликается только на имя Мюриел.
— Каким образом он может быть вашим племянником?
— Таким, что моя сестра Ханна Рабенстайн вышла замуж за Альфонса Блейкогеля, который под конец жизни стал сэром Альфредом Блэндом, первым баронетом, и их единственный сын Адольф в положенное время стал Адольфусом Блэндом, вторым баронетом.
— Так, значит, мать Фредди Блэнда, леди Блэнд, которая живет на Портленд-плейс, ваша сестра?
— Моя сестра Ханна.
Старшая в семье.
Ей восемьдесят лет, но она в полном здравии — и физически, и умственно, и вообще замечательная женщина.
— Ни разу ее не видел.
— Полагаю, ваши друзья Блэнды об этом позаботились.
Она ведь так и не избавилась от своего немецкого акцента.