— Вы с ними видитесь?
— Мы не встречаемся уже двадцать лет.
Ведь я весь такой из себя еврей, а они такие истые англичане.
— Он улыбнулся.
— Никогда не мог запомнить, что они теперь Фредди и Мюриел.
Вечно выскакивал с Адольфом и Мириам в самую неподходящую минуту.
К тому же им не по душе мои байки.
Так что лучше было не встречаться.
Ну, а когда началась война и я не изменил фамилию, это оказалось для них уже слишком.
Но менять ее было, увы, поздно. Я не мог приучить своих друзей не думать о себе как о Ферди Рабенстайне, и меня это вполне устраивало.
У меня не было дерзновенного желания именоваться Смитом, Брауном или Робинсоном.
Хотя он говорил шутливо, в его голосе слышна была (впрочем, не уверен: чересчур зыбким было ощущение) едва трепетавшая насмешка, и мне почудилось, как смутно чудилось и прежде, что в глубине его непроницаемой души живет циничное презрение к покоренным им иноплеменникам.
— Значит, вы никогда не видели его мальчиков? — полюбопытствовал я.
— Не случилось.
— Вы, конечно, знаете, что старшего зовут Джордж.
По-моему, он не такой умный, как младший, Гарри, но очень обаятельный.
Думаю, он бы вам понравился.
— А где он сейчас?
— Его только что отчислили из Оксфорда.
Наверное, дома.
А Гарри еще в Итоне.
— Почему бы вам не привести Джорджа ко мне на ленч?
— Я предложу ему.
Думаю, он с удовольствием придет.
— До меня дошли слухи, что он, так сказать, трудный ребенок.
— Ну, не знаю, не сказал бы.
Он не захотел в армию, как мечталось старшим.
Они бредили гвардией.
А он вместо этого поступил в Оксфорд.
Но бездельничал, промотал уйму денег и вообще прожигал жизнь.
Но все это в порядке вещей.
— А за что его исключили?
— Не знаю.
Да ничего особенного.
В эту минуту наш хозяин поднялся, и все мы двинулись наверх.
Прощаясь, Ферди напомнил, чтобы я не забыл про его внучатого племянника.
— Позвоните, — попросил он, — и приходите в среду.
Или в пятницу.
На другой день я отправился в Тильби.
Это был дворец в елизаветинском стиле, окруженный громадным парком, где бродили рыжие олени, и из дворцовых окон открывался широкий вид на холмистые просторы.
Казалось, вся земля, сколько хватало глаз, принадлежит Блэндам.
Надо думать, арендаторы считали сэра Адольфуса образцовым хозяином, ибо нигде мне не случалось видеть такого порядка на фермах: амбары и коровники блестели как стеклышко, свинарники были просто загляденье, трактиры словно сошли со старинных английских акварелей, а живописность построенных им коттеджей прекрасно дополнялась удобствами.
Наверное, вести хозяйство с таким размахом стоило бешеных денег, но, к счастью, они у него были.
За парком — могучими старыми деревьями (и полем для гольфа в девять лунок) — ухаживали, как за садом, а раскинувшиеся вокруг плодовые сады являлись гордостью округи.
Величественное здание с островерхой крышей и двустворчатыми окнами было отреставрировано самым знаменитым английским архитектором и любовно, со знанием дела обставлено леди Блэнд в прекрасно подобранном стиле.
— У нас тут очень просто, — говорила она.
— Самый обычный английский деревенский дом.
Столовую украшали старинные английские картины со сценами охоты, а чиппендейловские стулья стоили целое состояние.
В гостиной висели портреты кисти Рейнолдса и Гейнсборо, а также пейзажи Старого Крома и Ричарда Уилсона.
Даже на стенах моей спальни, в центре которой высилась кровать под пологом, красовались акварели Биркета Фостера.