Дом был очень хорош, и гостить тут было удовольствием. Но, как бы ни огорчилась Мюриел Блэнд, узнай она об этом, дому странным образом недоставало именно того, чего она больше всего добивалась.
Здесь и на миг не возникало ощущения, что это истинно английское жилище.
Все время чувствовалось, что каждая мелочь тщательно подобрана и идеально вписывается в целое.
В столовой не хватало унылых академических портретов, которые висели бы бок о бок с холстами Карло Дольчи, вывезенными прапрадедом из его первого европейского вояжа; в гостиной — многочисленных и трогательно неуместных акварелей какой-нибудь двоюродной бабушки.
Не видно было также неизбежного уродливого викторианского дивана, который стоял бы тут с незапамятных времен и потому не мог быть выброшен (никому бы и в голову не пришло), недоставало стульев с вязаными салфетками, над которыми во времена Первой всемирной выставки усердно трудилась незамужняя дочь тогдашнего владельца.
Здесь царила красота, но не было души.
И все же до чего тут было уютно, и как хорошо ухаживали за гостями!
Как заботливо относились к ним Блэнды!
Пожалуй, они и в самом деле любили людей.
Они были великодушны и сердечны.
Больше всего им нравилось собирать у себя жителей графства, и хотя поместье принадлежало им каких-нибудь лет двадцать, не больше, они надежно утвердились в сердцах соседей.
Если бы не роскошь и не передовые способы ведения хозяйства, можно было подумать, что их предки владели поместьем на протяжении веков.
Фредди окончил Итон и Оксфорд.
Сейчас ему было лет пятьдесят с небольшим.
Приятный в обхождении, изысканный и, полагаю, чрезвычайно умный, держался он немного скованно.
Он был замечательно элегантен, но как-то не по-английски. Седовласый, с седой бородкой клинышком, прекрасными темными глазами и орлиным носом, хорошего мужского роста, он больше напоминал важного иностранного дипломата, чем еврея.
Личность волевая, он почему-то, несмотря на сопутствовавшую ему всегда удачу, навевал меланхолию.
Успехи его лежали в сфере финансов и политики; по части же охоты он, несмотря на все свои старания, никогда не блистал.
Хотя он много лет выезжал с гончими, наездником был никудышным и, наверное, испытал облегчение, внушив себе в конце концов, что из-за неотложных дел и солидного возраста вынужден оставить это занятие.
У него бывали прекрасные охотничьи выезды, и тогда он устраивал великолепные приемы, но сам стрелял неважно и, несмотря на собственное поле в парке, немногого добился в гольфе, так и не став страстным любителем.
Однако он слишком хорошо знал, как высоко ценится все это в Англии, и потому горько сокрушался из-за своих спортивных неудач.
Но ничего, Джордж призван был искупить его разочарование.
В гольфе Джордж не знал себе равных, и хотя не слишком жаловал теннис, игроком был выше среднего; Блэнды дали ему ружье, как только он достаточно подрос, чтоб удержать его в руках, и из него вышел отличный стрелок; на пони его усадили в двухлетнем возрасте, и, наблюдая за тем, как он садится в седло, Фредди понимал, что в тот миг, когда собака делает стойку, мальчик испытывает восторг, а не противное сосущее чувство где-то под ложечкой, которое всегда превращало для него, Фредди, охоту в сущую пытку, с каким бы мрачным упорством он ни преследовал лису.
Джордж был такой высокий, статный, красивый, голубоглазый, с такими прекрасными светло-каштановыми кудрями — просто совершенный образчик молодого англичанина.
И как и положено таковому, отличался подкупающим чистосердечием.
Нос у него был прямой, правда, немножко толстоватый, губы тоже слишком пухлые и чувственные, но ровные зубы сверкали белизной, а гладкая кожа напоминала оттенком слоновую кость.
Он был светом отцовских очей.
Своего младшего сына Фредди любил не в пример меньше.
Коренастый и широкоплечий, Гарри был силен для своего возраста, но светившиеся умом черные глаза, жесткие, темные волосы и длинный нос выдавали его происхождение.
Фредди обращался с ним сурово, порою даже нетерпеливо, а Джорджу все прощалось.
Гарри предстояло войти в дело, у него для этого были и мозги, и хватка, а Джордж — наследник.
Джордж будет английским джентльменом.
Отец подарил ему на день рождения дорожный велосипед, и Джордж предложил подвезти меня от станции.
Катил он страшно быстро, и мы добрались раньше других гостей.
Блэнды сидели на лужайке, чай был накрыт под могучим кедром.
— Кстати, — объявил я почти сразу, — на днях я видел Ферди Рабенстайна, и он просил привести к нему на ленч Джорджа.
По дороге я не стал говорить Джорджу о приглашении, ибо полагал, что раз в семейных отношениях царит холод, лучше сначала спросить у родителей.
— А это еще кто такой? — удивился Джордж.
Как преходяща людская слава!
Двадцать — тридцать лет назад подобный вопрос показался бы неумной шуткой.
— В своем роде твой дедушка. Двоюродный.
Как только я упомянул имя Ферди, родители многозначительно переглянулись.
— Кошмарный старик, — бросила Мюриел.
— По-моему, Джорджу совершенно незачем возобновлять отношения, которые были полностью прерваны еще до того, как он родился, — сурово отрезал Фредди.
— Мое дело — передать порученное, — сказал я, чувствуя, что меня поставили на место.
— Не желаю знакомиться с этим господином, — заявил Джордж.
Тут появились остальные гости, и разговор сам собою прервался, а потом Джордж пошел играть в гольф с каким-то своим оксфордским приятелем.
Тема эта всплыла снова лишь на следующий день.
Утром мы с Фредди сыграли бесцветную партию в гольф, после полудня — несколько сетов того, что называют дачным теннисом, после чего я устроился на террасе напротив уединившейся там Мюриел.
В Англии так часто стоит ненастная погода, что только справедливо, чтобы выдавшийся погожий денек был самым прекрасным на всем белом свете, и этот июньский вечер был само совершенство.