Безоблачное небо сияло, воздух благоухал, перед нами простирались зеленые холмы и леса, а вдали виднелись красные крыши домиков и серая башня сельской церкви.
В такой день жить на свете — само по себе счастье.
В голове лениво проплывали обрывки стихов.
Мы с Мюриел перескакивали с одной темы на другую.
— Надеюсь, вы не осуждаете нас за то, что мы не хотим пускать Джорджа к Ферди, — вырвалось вдруг у нее без всякой связи с предыдущим.
— Он ведь ужасный сноб, правда?
— Разве?
Никогда не замечал, он всегда был очень добр ко мне.
— Мы уже двадцать лет не видимся.
Фредди так и не простил ему его поведения во время войны.
По-моему, это так непатриотично, в конце концов, всему есть предел.
Вы, наверное, знаете, он наотрез отказался менять свою немецкую фамилию.
И это при том, что Фредди член парламента и отвечал за вооружение. Да и все остальное тоже просто немыслимо.
Не знаю, зачем ему понадобился Джордж.
Ферди не может ничего к нему чувствовать.
— Он старый человек, а Джордж и Гарри — его внучатые племянники.
Должен же он кому-то оставить деньги.
— Уж лучше мы обойдемся без его денег, — холодно парировала Мюриел.
Мне, разумеется, было совершенно все равно, пойдет Джордж на ленч к Ферди Рабенстайну или нет, и хотелось только одного: чтобы Блэнды больше не заговаривали со мной на эту тему, но они, видимо, обсуждали ее между собой, и Мюриел считала, что обязана мне отчетом.
— Вы ведь знаете, у Ферди есть еврейская кровь, — обронила она.
И бросила на меня пронзительный взгляд.
Мюриел была довольно крупной блондинкой, склонной к полноте и тратившей немало времени, чтоб обуздать ее.
В молодости она была очень хороша собой и все еще сохраняла миловидность, но ее круглые голубые, чуть навыкате глаза, мясистый нос, характерный овал лица, линия затылка и излишняя экзальтация свидетельствовали о ее национальности, — англичанка, даже самая светловолосая, выглядела бы совсем иначе.
Однако ее реплика была рассчитана на то, что я, само собой, считаю ее англичанкой.
Я ответил осторожно:
— Теперь это нередкий случай.
— Конечно.
Тут не о чем долго рассуждать.
В конце концов, мы англичане. Нельзя быть больше англичанином, чем Джордж, — и внешне, и по манерам, и по всему. Я хочу сказать, что он прекрасный охотник и все прочее. Не вижу никакого резона в том, чтобы он знался с евреями. Что из того, что кто-то из них доводится ему дальним родственником?
— Сегодня в Англии трудно не знаться с евреями, не так ли?
— Ну да, в Лондоне с ними постоянно встречаешься. И среди них попадаются очень милые люди.
Такая артистичная нация.
Не стану говорить, что мы с Фредди нарочно их избегаем, — это было бы уж слишком. Но просто так сложилось, что никого из них мы не знаем близко.
А тут просто и нет никого такого.
Я не мог не восхищаться убедительностью ее речей.
И ничуть бы не удивился, если бы мне сказали, что она искренне верит каждому произнесенному ею слову.
— Вы говорите, что Ферди может завещать Джорджу свои деньги.
Кстати говоря, навряд ли у него их так уж много. Перед войной у него было приличное состояние, но в наше время это уже ничто.
Кроме того, мы надеемся, что Джордж пойдет в политику, когда немного возмужает. Вряд ли его избирателям понравится, если он будет наследником некоего мистера Рабенстайна.
— Разве Джордж интересуется политикой? — задал я встречный вопрос, чтобы уйти от разговора.
— О, очень на это уповаю.
В конце концов, у семьи есть свой избирательный округ.
Верное место от партии консерваторов. Не будет же Фредди всю жизнь тянуть лямку в палате общин!
Мюриел была неподражаема.
О семейном избирательном округе она говорила так, словно его представляли уже двадцать поколений Блэндов.
Однако в ее словах я впервые уловил намек на то, что честолюбие Фредди не удовлетворено.
— Должно быть, Фредди перейдет в палату лордов, когда Джордж достаточно повзрослеет, чтобы стать членом парламента?
— Партия многим нам обязана.
Мюриел была католичкой и любила вспоминать, что воспитывалась в монастыре:
«Чудесный народ эти монахини. Я всегда говорила, что, если бы у меня была дочь, я бы тоже послала ее в монастырь». Однако ей нравилось, чтобы ее прислуга принадлежала к англиканской церкви, и воскресными вечерами нас угощали тем, что называлось «ужин»: холодной рыбой и мороженым на десерт, так как слуг отпускали в церковь. Вот и в тот вечер нам подавали два лакея вместо четверых.