Когда трапеза закончилась, было еще светло, и, закурив сигары, мы с Фредди долго прогуливались по террасе в сгущавшихся сумерках.
Полагаю, Мюриел пересказала ему наш разговор; видимо, его все еще беспокоило, что он запретил Джорджу встречаться с двоюродным дедом, но, будучи натурой более тонкой, чем супруга, Фредди завел об этом речь издалека.
Он стал говорить, что его очень тревожит Джордж.
Отказ служить в армии страшно разочаровал семью.
— Мне кажется, ему должна бы прийтись по вкусу такая жизнь, — произнес Фредди.
— А как бы ему пошел гвардейский мундир!
— Может, он еще согласится? — простодушно подхватил Фредди.
— Не понимаю, как он сумеет побороть искушение.
В Оксфорде Джордж предавался полному безделью и, хотя отец назначил ему весьма приличное содержание, залез в чудовищные долги; в довершение всех бед, его исключили.
Но хотя Фредди говорил об этом с явной досадой, видно было, что он очень гордится своим шалопаем сыном, которого любит страстной — не по-английски страстной — любовью, и в глубине души ему льстит, что сын у него такой удалец.
— Почему это вас так огорчает? — удивился я.
— Ведь на самом деле вам не так уж важно, получит Джордж диплом или нет.
— Вообще-то говоря, совсем не важно, — подтвердил со смешком Фредди.
— Я всегда считал, что Оксфорд нужен только затем, чтоб люди знали, что вы там были. И позволю себе заметить, Джордж ничуть не больше сорвиголова, чем остальные юноши его круга.
Меня если что и беспокоит, так это будущее.
Он чертовски ленив.
По-моему, он вообще ничего не хочет, только веселиться.
— Ну, он еще очень молод.
— Политикой он не интересуется. Он очень спортивен, по спорт тоже его не интересует.
Единственное, что он всегда готов делать, это бренчать на пианино.
— Довольно безобидное занятие.
— Да, ничего не имею против, но не может же он бить баклуши бесконечно.
Ведь в один прекрасный день все это перейдет к нему.
— И Фредди описал рукой широкий круг, словно желал обнять все графство (но мне доподлинно известно, что он владел им лишь частично).
— Я очень беспокоюсь — он должен быть готов взять на себя ответственность.
Мать так гордится им, а я хочу только одного: чтобы он стал английским джентльменом.
Фредди посмотрел на меня искоса, словно хотел прибавить что-то еще, но побоялся, что я сочту его слова смешными. Однако у писателей есть преимущество перед всеми остальными: хотя люди считают, что дело это самое пустое, они часто говорят нам то, в чем никогда не признались бы равным по положению.
И он решил рискнуть:
— Знаете, я нахожу, что в современном мире греческий идеал жизни ни в ком не воплощается так полно, как в английском сельском джентльмене, который возделывает свои земли.
По-моему, такая жизнь прекрасна, как произведение искусства.
Я не мог не улыбнуться, ибо в наши дни английский сельский джентльмен не может и шагу ступить, если не вложит кругленькую сумму в американские облигации, — но улыбнулся я сочувственно.
Мне подумалось, что есть даже что-то трогательное в том, что еврей-финансист лелеет в груди такую романтическую грезу.
— Я хотел, чтобы он стал хорошим помещиком.
Хотел, чтобы он участвовал в делах своей страны.
Хотел, чтобы из него получился заправский охотник.
«Остолоп несчастный!» — подумал я, но вслух спросил:
— Ну, и какие планы у вас теперь насчет Джорджа?
— Вроде бы у него есть склонность к дипломатии.
Мы думаем послать его в Германию — учить язык.
— Отличная мысль! Как я сам не додумался!
— Он почему-то вбил себе в голову, что хочет в Мюнхен.
— Прекрасное место!
Вернувшись на другой день в Лондон, я почти тотчас позвонил Ферди:
— Мне очень жаль, но Джордж не сможет прийти в среду на ленч.
— А в пятницу?
— И в пятницу тоже.
— Я решил, что тут незачем разводить антимонии.
— Дело в том, что его родители не в восторге от этой идеи.
На миг повисло молчание, потом он сказал:
— Понятно.