Неделю-другую спустя Джордж уехал в Мюнхен — учиться немецкому языку.
А мне пора было отправляться в путешествие. В Лондон я возвратился лишь весной следующего года и уже через несколько дней сидел на обеде у Блэндов рядом с Мюриел.
Я осведомился, как дела у Джорджа.
— Он еще в Германии, — последовал ответ.
— Я тут прочел в газетах, что в Тильби будет великий пир в честь его совершеннолетия.
— Мы думаем позвать всех арендаторов, а они, со своей стороны, собираются сделать Джорджу подарок.
Она была менее говорлива, чем обычно, но я не придал этому значения.
Ритм жизни у нее был напряженный, — скорее всего она просто устала.
Но я знал, что она любит поговорить о сыне, и потому продолжал:
— Джорджу, наверное, нравится в Германии?
Она долго не отвечала. Я перевел на нее взгляд и с удивлением заметил, что в глазах у нее стоят слезы.
— По-моему, Джордж сошел с ума.
— Как это понять?
— Мы страшно волнуемся.
Фредди так сердится, что даже не хочет об этом говорить.
Не знаю, что и делать.
Мне, конечно, тут же пришло в голову, что Джордж, как и очень многие молодые англичане, которые уезжают учиться за границу, оказавшись в немецкой семье, скорее всего влюбился в дочку хозяев и вознамерился жениться.
Блэнды же, как я сильно подозревал, рассчитывали, что Джордж сделает блестящую партию.
— А что случилось? — поинтересовался я.
— Он хочет стать пианистом.
— Кем-кем?
— Концертирующим пианистом.
— Откуда такая странная идея?
— Бог его знает.
Мы ничего не подозревали.
Считали, что он готовится к экзамену.
Я поехала с ним повидаться.
Думала, приятно будет убедиться, что он делает успехи, как положено.
О Господи, на кого он стал похож! А какой был всегда элегантный, просто плакать хочется.
Он сказал мне, что не собирается сдавать экзамен и никогда не собирался, что дипломатическую службу он выдумал, чтобы мы отпустили его в Германию, потому что хочет заниматься музыкой.
— А способности у него есть?
— Есть, нет, какая разница!
Будь он даже гениален, как Падеревский, мы все равно не можем ему позволить колесить с концертами.
Никто не вправе обвинить меня в том, что я не люблю искусство, и Фредди тоже, у нас всегда было много знакомых музыкантов, но Джордж должен занять такое положение, что это просто исключается.
Мы так мечтали, что он будет заседать в парламенте.
Ведь со временем он станет очень богатым человеком.
— А вы ему говорили все это?
— Конечно.
Он только смеялся в ответ.
Я сказала, что он разобьет отцу сердце.
А он стал мне объяснять, что отец всегда может переключиться на Гарри.
Я очень люблю Гарри, он чертовски умный мальчик, всегда было ясно, что его дело — бизнес, но даже я, его мать, вижу, что у него нет таких козырей, как у Джорджа.
И знаете, что он мне на это ответил?
Что если отец положит ему пять фунтов в неделю, он откажется от всего в пользу Гарри и к Гарри перейдет отцовское наследство, титул баронета и все-все.
Он сказал, что если уж наследный принц Румынии отрекся от трона, почему бы ему не отречься от баронетства.
Но это невозможно.
Что бы он ни вытворял, он все равно будет третьим баронетом, а если Фредди удостоится звания пэра, унаследует его по смерти отца.
Вы можете себе представить, он даже хочет вместо фамилии Блэнд взять какую-то кошмарную немецкую фамилию!
— Какую именно? — не удержался я.
— Блейкогель или что-то в этом роде, — пробормотала она.