— Операция за операцией, с пяти часов утра, просто с ума сойти, вот что я тебе скажу.
Только за сегодня опять шестнадцать смертных случаев твой будет семнадцатый.
Сегодня наверняка дойдет до двадцати…
Мне дурно, я вдруг чувствую, что больше не выдержу.
Ругаться я уже не стану, это бесполезно, мне хочется свалиться и больше не вставать.
Мы у койки Кеммериха.
Он умер.
Лицо у него еще мокрое от слез.
Глаза полуоткрыты, они пожелтели, как старые костяные пуговицы…
Санитар толкает меня в бок:
— Вещи заберешь?
Я киваю.
Он продолжает:
— Его придется сразу же унести, нам койка нужна.
Там уже в тамбуре лежат.
Я забираю вещи и снимаю с Кеммериха опознавательный знак.
Санитар спрашивает, где его солдатская книжка. Книжки нет.
Я говорю, что она, наверно, в канцелярии, и ухожу.
Следом за мной санитары уже тащат Франца и укладывают его на плащ-палатку.
Мне кажется, что темнота и ветер за воротами лазарета приносят избавление.
Я вдыхаю воздух как можно глубже, лицо ощущает его прикосновения, небывало теплые и нежные.
В голове у меня вдруг начинают мелькать мысли о девушках, о цветущих лугах, о белых облаках.
Сапоги несут меня вперед, я иду быстрее, я бегу.
Мимо меня проходят солдаты, их разговоры волнуют меня, хотя я не понимаю, о чем они говорят.
В земле бродят какие-то силы, они вливаются в меня через подошвы.
Ночь потрескивает электрическим треском, фронт глухо громыхает вдали, как целый оркестр из барабанов.
Я легко управляю всеми движениями своего тела, я чувствую силу в каждом суставе, я посапываю и отфыркиваюсь.
Живет ночь, живу я.
Я ощущаю голод, более острый, чем голод в желудке…
Мюллер стоит у барака и ждет меня.
Я отдаю ему ботинки.
Мы входим, и он примеряет их.
Они ему как раз впору…
Он начинает рыться в своих запасах и предлагает мне порядочный кусок колбасы.
Мы съедаем ее, запивая горячим чаем с ромом.
III
К нам прибыло пополнение.
Пустые места на нарах заполняются, и вскоре в бараках уже нет ни одного свободного тюфяка с соломой.
Часть вновь прибывших — старослужащие, но, кроме них, к нам прислали двадцать пять человек молодняка из фронтовых пересыльных пунктов.
Они почти на год моложе нас.
Кропп толкает меня:
— Ты уже видел этих младенцев?
Я киваю.
Мы принимаем гордый, самодовольный вид, устраиваем бритье во дворе, ходим, сунув руки в карманы, поглядываем на новобранцев и чувствуем себя старыми служаками.
Катчинский присоединяется к нам.
Мы разгуливаем по конюшням и подходим к новичкам, которые как раз получают противогазы и кофе на завтрак.
Кат спрашивает одного из самых молоденьких: — Ну что, небось, уж давно ничего дельного не лопали?
Новичок морщится:
— На завтрак — лепешки из брюквы, на обед — винегрет из брюквы, на ужин — котлеты из брюквы с салатом из брюквы.
Катчинский свистит с видом знатока.