— Этот вздох издал горох.
Кропп и Кат вступают в дискуссию.
Одновременно они заключают пари на бутылку пива об исходе воздушного боя, который сейчас разыгрывается над нами.
Кат твердо придерживается своего мнения, которое он как старый солдат-балагур и на этот раз высказывает в стихотворной форме:
«Когда бы все были равны, на свете б не было войны».
В противоположность Кату Кропп — философ.
Он предлагает, чтобы при объявлении войны устраивалось нечто вроде народного празднества, с музыкой и с входными билетами, как во время боя быков.
Затем на арену должны выйти министры и генералы враждующих стран, в трусиках, вооруженные дубинками, и пусть они схватятся друг с другом.
Кто останется в живых, объявит свою страну победительницей.
Это было бы проще и справедливее, чем то, что делается здесь, где друг с другом воюют совсем не те люди.
Предложение Кроппа имеет успех.
Затем разговор постепенно переходит на муштру в казармах.
При этом мне вспоминается одна картина.
Раскаленный полдень на казарменном дворе.
Зной неподвижно висит над плацем.
Казармы словно вымерли.
Все спят.
Слышно только, как тренируются барабанщики; они расположились где-то неподалеку и барабанят неумело, монотонно, тупо.
Замечательное трезвучие: полуденный зной, казарменный двор и барабанная дробь!
В окнах казармы пусто и темно.
Кое-где на подоконниках сушатся солдатские штаны.
На эти окна смотришь с вожделением.
В казармах сейчас прохладно. О, темные, душные казарменные помещения, с вашими железными койками, одеялами в клетку, высокими шкафчиками и стоящими перед ними скамейками!
Даже и вы можете стать желанными; более того: здесь, на фронте, вы озарены отблеском сказочно далекой родины и дома, вы, чуланы, пропитанные испарениями спящих и их одежды, пропахшие перестоявшейся пищей и табачным дымом!
Катчинский живописует их, не жалея красок и с большим воодушевлением.
Чего бы мы не отдали за то, чтобы вернуться туда!
Ведь о чем-нибудь большем мы даже и думать не смеем…
А занятия по стрелковому оружию в ранние утренние часы:
«Из чего состоит винтовка образца девяносто восьмого года?» А занятия по гимнастике после обеда: «Кто играет на рояле, — шаг вперед.
Правое плечо вперед шагом марш.
Доложите на кухне, что вы прибыли чистить картошку».
Мы упиваемся воспоминаниями.
Вдруг Кропп смеется и говорит:
— В Лейне пересадка.
Это была любимая игра нашего капрала.
Лейне — узловая станция.
Чтобы наши отпускники не плутали на ее путях, Химмельштос обучал нас в казарме, как делать пересадку.
Мы должны были усвоить, что, если хочешь пересесть в Лейне с дальнего поезда на местный, надо пройти через туннель.
Каждый из нас становился слева от своей койки, которая изображала этот туннель.
Затем подавалась команда:
«В Лейне пересадка!» — и все с быстротой молнии пролезали под койками на другую сторону.
Мы упражнялись в этом часами…
Тем временем немецкий аэроплан успели сбить.
Он падает, как комета, волоча за собой хвост из дыма.
Кропп проиграл на этом бутылку пива и с неохотой отсчитывает деньги.
— А когда Химмельштос был почтальоном, он наверняка был скромным человеком, — сказал я, после того как Альберт справился со своим разочарованием, — но стоило ему стать унтер-офицером, как он превратился в живодера. Как это получается?
Этот вопрос растормошил Кроппа:
— Да и не только Химмельштос, это случается с очень многими.
Как получат нашивки или саблю, так сразу становятся совсем другими людьми, словно бетону нажрались.
— Все дело в мундире, — высказываю я предположение.