— Да, в общем примерно так, — говорит Кат, готовясь произнести целую речь, — но причину надо искать не в этом.
Видишь ли, если ты приучишь собаку есть картошку, а потом положишь ей кусок мяса, то она все ж таки схватит мясо, потому что это у нее в крови.
А если ты дашь человеку кусочек власти, с ним будет то же самое: он за нее ухватится.
Это получается само собой, потому что человек как таковой — перво-наперво скотина, и разве только сверху у него бывает слой порядочности, все равно что горбушка хлеба, на которую намазали сала.
Вся военная служба в том и состоит, что у одного есть власть над другим.
Плохо только то, что у каждого ее слишком много; унтер-офицер может гонять рядового, лейтенант — унтер-офицера, капитан — лейтенанта, да так, что человек с ума сойти может.
И так как каждый из них знает, что это его право, то у него и появляются такие вот привычки.
Возьми самый простой пример: вот идем мы с учений и устали как собаки.
А тут команда: «Запевай!»
Конечно, поем мы так, что слушать тошно: каждый рад, что хоть винтовку-то еще тащить может.
И вот уже роту повернули кругом и в наказание заставили заниматься еще часок.
На обратном пути опять команда: «Запевай!» — и на этот раз мы поем по-настоящему.
Какой во всем этом смысл?
Да просто командир роты поставил на своем, ведь у него есть власть.
Никто ему ничего на это не скажет, наоборот, все считают его настоящим офицером.
А ведь это еще мелочь, они еще и не такое выдумывают, чтобы покуражиться над нашим братом.
И вот я вас спрашиваю: кто, на какой штатской должности, пусть даже в самом высоком чине, может себе позволить что-либо подобное, не рискуя, что ему набьют морду?
Такое можно себе позволить только в армии!
А это, знаете ли, хоть кому голову вскружит!
И чем более мелкой сошкой человек был в штатской жизни, тем больше он задается здесь.
— Ну да, как говорится, дисциплинка нужна, — небрежно вставляет Кропп.
— К чему придраться, они всегда найдут, — ворчит Кат.
— Ну что ж, может, так оно и надо. Но только нельзя же издеваться над людьми.
А вот попробуй объяснить все это какому-нибудь слесарю, батраку или вообще рабочему человеку, попробуй растолковать это простому пехотинцу, — а ведь их здесь больше всего, — он видит только, что с него дерут три шкуры, а потом отправят на фронт, и он прекрасно понимает, что нужно и что не нужно.
Если простой солдат здесь на передовых держится так стойко, так это, доложу я вам, просто удивительно!
То есть просто удивительно!
Все соглашаются, так как каждый из нас знает, что муштра кончается только в окопах, но уже в нескольких километрах от передовой она начинается снова, причем начинается с самых нелепых вещей — с козыряния и шагистики.
Солдата надо во что бы то ни стало чем-нибудь занять, это железный закон.
Но тут появляется Тьяден, на его лице красные пятна.
Он так взволнован, что даже заикается.
Сияя от радости, он произносит, четко выговаривая каждый слог:
— Химмельштос едет к нам.
Его отправили на фронт.
К Химмельштосу Тьяден питает особую ненависть, так как во время нашего пребывания в барачном лагере Химмельштос «воспитывал» его на свой манер.
Тьяден мочится под себя, этот грех случается с ним ночью, во сне.
Химмельштос безапелляционно заявил, что это просто лень, и нашел прекрасное, вполне достойное своего изобретателя средство, как исцелить Тьядена.
Химмельштос отыскал в соседнем бараке другого солдата, страдавшего тем же недугом, по фамилии Киндерфатер, и перевел его к Тьядену.
В бараках стояли обычные армейские койки, двухъярусные, с проволочной сеткой.
Химмельштос разместил Тьядена и Киндерфатера так, что одному из них досталось верхнее место, другому — нижнее.
Понятно, что лежащему внизу приходилось несладко.
Зато на следующий вечер они должны были меняться местами: лежавший внизу перебирался наверх, и таким образом совершалось возмездие.
Химмельштос называл это самовоспитанием.
Это была подлая, хотя и остроумная выдумка.
К сожалению, из нее ничего не вышло, так как предпосылка оказалась все же неправильной: в обоих случаях дело объяснялось вовсе не ленью.
Для того чтобы понять это, достаточно было посмотреть на их землистого цвета кожу.
Дело кончилось тем, что каждую ночь кто-нибудь из них спал на полу. При этом он мог легко простудиться…
Тем временем Хайе тоже подсел к нам.
Он подмигивает мне и любовно потирает свою лапищу.
С ним вместе мы пережили прекраснейший день нашей солдатской жизни. Это было накануне нашей отправки на фронт.
Мы были прикомандированы к одному из полков с многозначным номером, но сначала нас еще вызвали для экипировки обратно в гарнизон, однако послали не на сборный пункт, а в другие казармы.