Нести все это неудобно и тяжело.
Местность становится все более изрытой.
Идущие впереди передают по цепи:
«Внимание, слева глубокая воронка», «Осторожно, траншея».
Наши глаза напряжены, наши ноги и палки ощупывают почву, прежде чем принять на себя вес нашего тела.
Внезапно колонна останавливается; некоторые налетают лицом на моток проволоки, который несут перед нами. Слышится брань.
Мы наткнулись на разбитые повозки.
Новая команда:
«Кончай курить!»
Мы подошли вплотную к окопам.
Пока мы шли, стало совсем темно.
Мы обходим лесок, и теперь перед нами открывается участок передовой.
Весь горизонт, от края до края, светится смутным красноватым заревом.
Оно в непрестанном движении, там и сям его прорезают вспышки пламени над стволами батарей.
Высоко в небе взлетают осветительные ракеты — серебристые и красные шары; они лопаются и осыпаются дождем белых, зеленых и красных звезд.
Время от времени в воздух взмывают французские ракеты, которые выбрасывают шелковый парашютик и медленно-медленно опускаются на нем к земле.
От них все вокруг освещено как днем, их свет доходит до нас, мы видим на земле резкие контуры наших теней.
Ракеты висят в воздухе несколько минут, потом догорают.
Тотчас же повсюду взлетают новые, и вперемешку с ними — опять зеленые, красные и синие.
— Влипли, — говорит Кат.
Раскаты орудийного грома усиливаются до сплошного приглушенного грохота, потом он снова распадается на отдельные группы разрывов.
Сухим треском пощелкивают пулеметные очереди.
Над нашими головами мчится, воет, свистит и шипит что-то невидимое, заполняющее весь воздух.
Это снаряды мелких калибров, но между ними в ночи уже слышится басовитое пение крупнокалиберных «тяжелых чемоданов», которые падают где-то далеко позади.
Они издают хриплый трубный звук, всегда идущий откуда-то издалека, как зов оленей во время течки, и их путь пролегает высоко над воем и свистом обычных снарядов.
Прожекторы начинают ощупывать черное небо.
Их лучи скользят по нему, как гигантские, суживающиеся на конце линейки.
Один из них стоит неподвижно и только чуть подрагивает.
Тотчас же рядом с ним появляется второй; они скрещиваются, между ними виднеется черное насекомое, оно пытается уйти: это аэроплан.
Лучи сбивают его с курса, ослепляют его, и он падает.
Мы забиваем железные колья в землю, на равном расстоянии друг от друга.
Каждый моток держат двое, а двое других разматывают колючую проволоку.
Это отвратительная проволока с густо насаженными длинными остриями.
Я разучился разматывать ее и расцарапал себе руку.
Через несколько часов мы управились.
Но у нас еще есть время до прибытия машин.
Большинство из нас ложится спать.
Я тоже пытаюсь заснуть. Однако для этого слишком свежо.
Чувствуется, что мы недалеко от моря: холод то и дело будит нас.
Один раз мне удается уснуть крепко.
Я просыпаюсь, словно от внезапного толчка, и не могу понять, где я.
Я вижу звезды, вижу ракеты, и на мгновение мне кажется, будто я уснул на каком-то празднике в саду.
Я не знаю, утро ли сейчас или вечер, я лежу в белой колыбели рассвета и ожидаю ласковых слов, которые вот-вот должны прозвучать, — слов ласковых, домашних, — уж не плачу ли я?
Я подношу руку к глазам, — как странно, разве я ребенок?
Кожа у меня нежная… Все это длится лишь одно мгновение, затем я узнаю силуэт Катчинского.
Он сидит спокойно, как и подобает старому служаке, и курит трубку, — разумеется, трубку с крышечкой.
Заметив, что я проснулся, он говорит:
— А здорово тебя, однако, передернуло.
Это был просто дымовой патрон. Он упал вон в те кусты.
Я сажусь, на душе у меня какое-то странное чувство одиночества.