Кат говорит: — Раненые лошади.
Я еще никогда не слыхал, чтобы лошади кричали, и мне что-то не верится. Это стонет сам многострадальный мир, в этих стонах слышатся все муки живой плоти, жгучая, ужасающая боль.
Мы побледнели.
Детеринг встает во весь рост:
— Изверги, живодеры!
Да пристрелите же их!
Детеринг — крестьянин и знает толк в лошадях.
Он взволнован.
А стрельба как нарочно почти совсем стихла.
От этого их крики слышны еще отчетливее.
Мы уже не понимаем, откуда они берутся в этом внезапно притихшем серебристом мире; невидимые, призрачные, они повсюду, где-то между небом и землей, они становятся все пронзительнее, этому, кажется, не будет конца, — Детеринг уже вне себя от ярости и громко кричит:
— Застрелите их, застрелите же их наконец, черт вас возьми!
— Им ведь нужно сперва подобрать раненых, — говорит Кат.
Мы встаем и идем искать место, где все это происходит.
Если мы увидим лошадей, нам будет не так невыносимо тяжело слышать их крики.
У Майера есть с собой бинокль.
Мы смутно видим темный клубок — группу санитаров с носилками и еще какие-то черные большие движущиеся комья.
Это раненые лошади.
Но не все.
Некоторые носятся еще дальше впереди, валятся на землю и снова мчатся галопом.
У одной разорвано брюхо, из него длинным жгутом свисают кишки.
Лошадь запутывается в них и падает, но снова встает на ноги.
Детеринг вскидывает винтовку и целится.
Кат ударом кулака направляет ствол вверх:
— Ты с ума сошел?
Детеринг дрожит всем телом и швыряет винтовку оземь.
Мы садимся и зажимаем уши.
Но нам не удается укрыться от этого душераздирающего стона, этого вопля отчаяния, — от него нигде не укроешься.
Все мы видали виды.
Но здесь и нас бросает в холодный пот.
Хочется встать и бежать без оглядки, все равно куда, лишь бы не слышать больше этого крика.
А ведь это только лошади, это не люди.
От темного клубка снова отделяются фигуры людей с носилками.
Затем раздается несколько одиночных выстрелов.
Черные комья дергаются и становятся более плоскими.
Наконец-то!
Но еще не все кончено.
Люди не могут подобраться к тем раненым животным, которые в страхе бегают по лугу, всю свою боль вложив в крик, вырывающийся из широко разинутой пасти.
Одна из фигур опускается на колено… Выстрел. Лошадь свалилась, а вот и еще одна.
Последняя уперлась передними ногами в землю и кружится как карусель. Присев на круп и высоко задрав голову, она ходит по кругу, опираясь на передние ноги, — наверно, у нее раздроблен хребет.
Солдат бежит к лошади и приканчивает ее выстрелом.
Медленно, покорно она опускается на землю.
Мы отнимаем ладони от ушей.
Крик умолк.
Лишь один протяжный замирающий вздох все еще дрожит в воздухе.
И снова вокруг нас только ракеты, пение снарядов и звезды, и теперь это даже немного странно.
Детеринг отходит в сторону и говорит в сердцах:
— А эти-то твари в чем провинились, хотел бы я знать!
Потом он снова подходит к нам.
Он говорит взволнованно, его голос звучит почти торжественно: