— Самая величайшая подлость, — это гнать на войну животных, вот что я вам скажу!
Мы идем обратно.
Пора добираться до наших машин.
Небо чуть-чуть посветлело.
Уже три часа утра.
Потянуло свежим, прохладным ветром; в предрассветной мгле наши лица стали серыми.
На ощупь, гуськом мы пробираемся вперед через окопы и воронки и снова попадаем в полосу тумана.
Катчинский беспокоится — это дурной знак.
— Что с тобой, Кат? — спрашивает Кропп.
— Мне хотелось бы, чтобы мы поскорее попали домой.
Под словом «домой» он подразумевает наши бараки.
— Теперь уже недолго. Кат.
Кат нервничает.
— Не знаю, не знаю…
Мы добираемся до траншей, затем выходим на луга.
Вот и лесок появился; здесь нам знаком каждый клочок земли.
А вот и кладбище с его холмиками и черными крестами.
Но тут за нашей спиной раздается свист. Он нарастает до треска, до грохота.
Мы пригнулись — в ста метрах перед нами взлетает облако пламени.
Через минуту следует второй удар, и над макушками леса медленно поднимается целый кусок лесной почвы, а с ним и три-четыре дерева, которые тоже одно мгновение висят в воздухе и разлетаются в щепки.
Шипя, как клапаны парового котла, за ними уже летят следующие снаряды, — это шквальный огонь.
Кто-то кричит: — В укрытие! В укрытие!
Луг — плоский, как доска, лес — слишком далеко, и там все равно опасно; единственное укрытие — это кладбище и его могилы.
Спотыкаясь в темноте, мы бежим туда, в одно мгновение каждый прилипает к одному из холмиков, как метко припечатанный плевок.
Через какие-нибудь несколько секунд было бы уже поздно.
В окружающей нас тьме начинается какой-то шабаш.
Все вокруг ходит ходуном.
Огромные горбатые чудища, чернее, чем самая черная ночь, мчатся прямо на нас, проносятся над нашими головами.
Пламя взрывов трепетно озаряет кладбище.
Все выходы отрезаны.
В свете вспышек я отваживаюсь бросить взгляд на луг.
Он напоминает вздыбленную поверхность бурного моря, фонтанами взметаются ослепительно яркие разрывы снарядов.
Нечего и думать, чтобы кто-нибудь смог сейчас перебраться через него.
Лес исчезает на наших глазах, снаряды вбивают его в землю, разносят в щепки, рвут на клочки.
Нам придется остаться здесь, на кладбище.
Перед нами разверзлась трещина.
Дождем летят комья земли.
Я ощущаю толчок.
Рукав мундира вспорот осколком.
Сжимаю кулак.
Боли нет.
Но это меня не успокаивает, — при ранении боль всегда чувствуется немного позже.
Я ощупываю руку.
Она оцарапана, но цела.
Тут что-то с треском ударяется о мою голову, так что у меня темнеет в глазах.
Молнией мелькает мысль: только не потерять сознания!
На секунду я проваливаюсь в черное месиво, но тотчас же снова выскакиваю на поверхность.
В мою каску угодил осколок, он был уже на излете, и не смог пробить ее.
Вытираю забившуюся в глаза труху.
Передо мной раскрылась яма, я смутно вижу ее очертания.