Снаряды редко попадают в одну и ту же воронку, поэтому я хочу перебраться туда.
Я рывком ныряю вперед, распластавшись как рыба на дне, но тут снова слышится свист, я сжимаюсь в комок, ощупью ищу укрытие, натыкаюсь левой рукой на какой-то предмет. Прижимаюсь к нему, он поддается, у меня вырывается стон, земля трескается, взрывная волна гремит в моих ушах, я подо что-то заползаю, чем-то накрываюсь сверху. Это доски и сукно, но это укрытие, жалкое укрытие от сыплющихся сверху осколков.
Открываю глаза. Мои пальцы вцепились в какой-то рукав, в чью-то руку.
Раненый?
Я кричу ему. Ответа нет. Это мертвый.
Моя рука тянется дальше, натыкается на щепки, и тогда я вспоминаю, что мы на кладбище.
Но огонь сильнее, чем все другое.
Он выключает сознание, я забиваюсь еще глубже под гроб, — он защитит меня, даже если в нем лежит сама смерть.
Передо мной зияет воронка.
Я пожираю ее глазами, мне нужно добраться до нее одним прыжком.
Вдруг кто-то бьет меня по лицу, чья-то рука цепляется за мое плечо. Уж не мертвец ли воскрес? Рука трясет меня, я поворачиваю голову и при свете короткой, длящейся всего лишь секунду вспышки с недоумением вглядываюсь в лицо Катчинского; он широко раскрыл рот и что-то кричат; я ничего не слышу, он трясет меня, приближает свое лицо ко мне; наконец грохот на мгновение ослабевает, и до меня доходит его голос:
— Газ, г-а-а-з, г-а-аз, передай дальше.
Я рывком достаю коробку противогаза.
Неподалеку от меня кто-то лежит.
У меня сейчас только одна мысль — этот человек должен знать! — Га-а-з, га-аз!
Я кричу, подкатываюсь к нему, бью его коробкой, он ничего не замечает. Еще удар, еще удар. Он только пригибается, — это один из новобранцев. В отчаянии я ищу глазами Ката, — он уже надел маску. Тогда я вытаскиваю свою, каска слетает у меня с головы, резина обтягивает мое лицо. Я наконец добрался до новобранца, его противогаз как раз у меня под рукой, я вытаскиваю маску, натягиваю ему на голову, он тоже хватается за нее, я отпускаю его, бросок, и я уже лежу в воронке.
Глухие хлопки химических снарядов смешиваются с грохотом разрывов.
Между разрывами слышно гудение набатного колокола; гонги и металлические трещотки возвещают далеко вокруг: «Газ, газ, газ!»
За моей спиной что-то шлепается о дно воронки. Раз-другой.
Я протираю запотевшие от дыхания очки противогаза.
Это Кат, Кропп и еще кто-то.
Мы лежим вчетвером в тягостном, напряженном ожидании и стараемся дышать как можно реже.
В эти первые минуты решается вопрос жизни и смерти: герметична ли маска?
Я помню страшные картины в лазарете: отравленные газом, которые еще несколько долгих дней умирают от удушья и рвоты, по кусочкам отхаркивая перегоревшие легкие.
Я дышу осторожно, прижав губы к клапану.
Сейчас облако газа расползается по земле, проникая во все углубления.
Как огромная мягкая медуза, заползает оно в нашу воронку, лениво заполняя ее своим студенистым телом.
Я толкаю Ката: нам лучше выбраться наверх, чем лежать здесь, где больше всего скапливается газ.
Но мы не успеваем сделать это: на нас снова обрушивается огненный шквал.
На этот раз грохочут, кажется, уже не снаряды, — это бушует сама земля.
На нас с треском летит что-то черное и падает совсем рядом с нами, это подброшенный взрывом гроб.
Я вижу, что Кат делает какие-то движения, и ползу к нему.
Гроб упал прямо на вытянутую руку того солдата, что лежал четвертым в нашей яме.
Свободной рукой он пытается сорвать с себя маску.
Кропп успевает вовремя схватить его руку и, заломив ее резким движением за спину, крепко держит.
Мы с Катом пробуем освободить раненую руку.
Крышка гроба треснула и держится непрочно; мы без труда открываем ее; труп мы выбрасываем, и он скатывается на дно воронки; затем мы пытаемся приподнять нижнюю часть гроба.
К счастью, солдат потерял сознание, и Альберт может нам помочь.
Теперь нам уже не надо действовать так осторожно, и мы работаем в полную силу. Наконец гроб со скрипом трогается с места и приподнимается на подсунутых под него лопатах.
Стало светлее.
Кат берет обломок крышки, подкладывает его под раздробленное плечо, и мы делаем перевязку, истратив на это все бинты из наших индивидуальных пакетов.
Пока что мы больше ничего не можем сделать.
Моя голова в противогазе звенит и гудит, она, кажется, вот-вот лопнет.
Легкие работают с большой нагрузкой: им приходится вдыхать все тот же самый горячий, уже не раз побывавший в них воздух, вены на висках вздуваются.
Еще немного, и я наверно задохнусь.
В воронку просачивается серый свет. По кладбищу гуляет ветер.
Я перекатываюсь через край воронки.
В мутно-грязных сумерках рассвета передо мной лежит чья-то оторванная нога, сапог на ней совершенно цел, сейчас я вижу все это вполне отчетливо.
Но вот в нескольких метрах подальше кто-то поднимается с земли; я протираю стекла, от волнения они сразу же снова запотевают, я с напряжением вглядываюсь в его лицо, — так и есть: на нем уже нет противогаза.
Еще несколько секунд я выжидаю: он не падает, он что-то ищет глазами и делает несколько шагов, — ветер разогнал газ, воздух чист. Тогда и я тоже с хрипом срываю с себя маску и падаю. Воздух хлынул мне в грудь, как холодная вода, глаза вылезают из орбит, какая-то темная волна захлестывает меня и гасит сознание.