Разрывов больше не слышно. Я оборачиваюсь к воронке и делаю знак остальным.
Они вылезают и сдергивают маски.
Мы подхватываем раненого, один из нас поддерживает его руку в лубке.
Затем мы поспешно уходим.
От кладбища осталась груда развалин.
Повсюду разбросаны гробы и покойники.
Они умерли еще раз, но каждый из тех, кто был разорван на клочки, спас жизнь кому-нибудь из нас.
Ограда разбита, проходящие за ней рельсы фронтовой узкоколейки сорваны со шпал, их высоко загнутые концы вздыбились в небо.
Перед нами кто-то лежит.
Мы останавливаемся; только Кропп идет с раненым дальше.
Лежащий на земле солдат — один из новобранцев.
Его бедро перепачкано кровью; он так обессилел, что я достаю свою фляжку, в которой у меня осталось немного рому с чаем.
Кат отводит мою руку и нагибается к нему.
— Куда тебя угораздило, браток?
Он только водит глазами; он слишком слаб, чтобы говорить.
Мы осторожно разрезаем штанину.
Он стонет.
— Спокойно, спокойно, сейчас тебе будет легче.
Если у него ранение в живот, ему ничего нельзя пить.
Его не стошнило, — это хороший признак.
Мы обнажаем ему бедро.
Это сплошная кровавая каша с осколками кости.
Задет сустав.
Этот мальчик никогда больше не сможет ходить.
Я провожу влажным пальцем по его вискам и даю ему отхлебнуть глоток рому.
Глаза его немного оживают.
Только теперь мы замечаем, что и правая рука тоже кровоточит.
Кат раздергивает два бинта, стараясь сделать их как можно шире, чтобы они прикрыли рану.
Я ищу какойнибудь материи, чтобы перевязать ногу поверх бинтов.
Больше у нас ничего нет, поэтому я вспарываю штанину раненого еще дальше, чтобы использовать для перевязки кусок от его кальсон.
Но кальсон на нем нет.
Я присматриваюсь к нему повнимательней: это мой давешний знакомый с льняными волосами.
Тем временем Кат обыскал карманы одного из убитых и нашел в них еще несколько пакетиков с бинтами, которые мы осторожно прикладываем к ране.
Паренек все время не спускает с нас глаз. Я говорю ему:
— Мы сходим за носилками.
Тогда он разжимает губы и шепчет:
— Останьтесь здесь.
Кат говорит: — Мы ведь ненадолго.
Мы придем за тобой с носилками.
Трудно сказать, понял ли он нас.
Жалобно, как ребенок, хнычет он нам вслед:
— Не уходите.
Кат оглядывается и шепчет:
— А может, просто взять револьвер, чтобы все это поскорее кончилось?
Паренек вряд ли перенесет транспортировку и в лучшем случае протянет еще несколько дней.
Но все, что он пережил до сих пор, — ничто в сравнении с тем, что ему еще предстоит перед смертью.
Сейчас он еще оглушен и ничего не чувствует.
Через час он превратится в кричащий от невыносимой боли комок нервов.
Дни, которые ему еще осталось прожить, будут для него непрерывной, сводящей с ума пыткой.
И кому это надо, чтобы он промучился эти несколько дней?..