Ничуть не обижаясь, он отвечает мне вопросом: — А ты когда-нибудь резал торф?
Поди, попробуй.
С этими словами он достает из-за голенища ложку и запускает ее в котелок Альберта.
— И все-таки это, наверно, не хуже, чем рыть окопы в Шампани, — отвечаю я.
Хайе жует и ухмыляется:
— Зато дольше.
Да и отлынивать там нельзя.
— Но послушай, Хайе, чудак, дома-то ведь все-таки лучше!
— Как сказать, — говорит он и задумывается с открытым ртом.
На его лице написано, о чем он сейчас думает.
Жалкая лачуга на болоте, тяжелая работа в знойной степи с раннего утра и до вечера, скудный заработок, грязная одежда поденщика…
— В мирное время на действительной можно жить припеваючи, — говорит он: — каждый день тебе засыпают твой корм, а не то можешь устроить скандал: у тебя есть своя постель, каждую неделю чистое белье, как у господ; ты унтер-офицер, служишь свою службу, обмундирован с иголочки; по вечерам ты вольная птица и идешь себе в пивную.
Хайе чрезвычайно гордится своей идеей.
Он просто влюблен в нее.
— А отслужил свои двенадцать лет — получай аттестат на пенсию и иди в сельские жандармы. Тогда можешь хоть целый день гулять.
От этих грез о будущем его бросает в пот.
— Ты только подумай, как тебя будут угощать!
Здесь рюмка коньяку, там пол-литра.
С жандармом небось каждый захочет дружить.
— Да ты ведь никогда не станешь унтером, Хайе, — вставляет Кат.
Хайе смущенно смотрит на него и умолкает.
Наверно, он думает сейчас о ясных осенних вечерах, о воскресеньях в степи, звоне деревенских колоколов, о ночах, проведенных с батрачками, о гречишных пирогах с салом, о сельском трактире, где можно целыми часами беспечно болтать с друзьями…
Его воображение не в силах так быстро управиться с нахлынувшими на него картинами; поэтому он только раздраженно ворчит:
— И чего вы вечно лезете с вашими дурацкими расспросами?
Он натягивает на себя рубашку и застегивает куртку.
— А ты бы что сделал, Тьяден? — спрашивает Кропп.
Тьяден думает только об одном:
— Стал бы следить за Химмельштосом, чтобы не упустить его.
Дай Тьядену волю, он, пожалуй, посадил бы Химмельштоса в клетку, чтобы каждое утро нападать на него с дубинкой.
Сейчас он опять размечтался и говорит, обращаясь к Кроппу:
— На твоем месте я постарался бы стать лейтенантом.
Тогда бы ты мог гонять его, пока у него задница не взопреет.
— А ты, Детеринг? — продолжает допытываться Мюллер.
С его любовью задавать вопросы ему бы только ребят учить.
Детеринг не охотник до разговоров.
Но на этот вопрос он отвечает.
Он смотрит в небо и произносит всего лишь одну фразу:
— Я подоспел бы как раз к уборке.
С этими словами он встает и уходит.
Его одолевают заботы.
Хозяйство приходится вести жене.
К тому же, у него еще забрали двух лошадей.
Каждый день он читает доходящие до нас газеты: уж нет ли дождя в его родных краях в Ольденбурге?
А то они не успеют убрать сено.
В этот момент появляется Химмельштос.
Он направляется прямо к нам.
Лицо Тьядена покрывается пятнами.
Он растягивается во весь рост на траве и от волнения закрывает глаза.
Химмельштос ведет себя несколько нерешительно, он замедляет шаги.
Но затем все-таки подходит к нам.