Мы молчим, — ведь он сам прекрасно знает, что жаловаться на такие пустяки — это в армии гиблое дело.
Да и вообще, какие могут быть жалобы на военной службе?
Он, как видно, понимает нас и для начала распекает Химмельштоса, в энергичных выражениях разъясняя ему еще раз, что фронт это не казармы.
Затем настает очередь Тьядена. С ним лейтенант обходится покруче. Он долго читает ему мораль и налагает на него трое суток ареста.
Кроппу он подмигивает и велит записать ему одни сутки.
— Ничего не поделаешь, — говорит он ему с сожалением.
Он у нас умница.
Простой арест — приятное времяпрепровождение.
Помещение для арестантов — бывший курятник; там они могут принимать гостей, мы знаем, как к ним пробраться.
Строгий арест пришлось бы отсиживать в погребе.
Раньше нас еще привязывали к дереву, но сейчас это запрещено.
Все-таки иногда с нами обращаются как с людьми.
Не успели Тьяден и Кропп отсидеть час за проволочной решеткой, как мы уже отправляемся навестить их.
Тьяден встречает нас петушиным криком.
Затем мы до поздней ночи играем в скат.
Этот дурень Тьяден, как всегда, выигрывает.
Когда мы собираемся уходить, Кат спрашивает меня:
— Что ты скажешь насчет жареного гуся?
— Неплохо бы, — говорю я.
Мы забираемся на машину с боеприпасами.
За проезд с нас берут две сигареты.
Кат заметил место точно.
Птичник принадлежит штабу одного из полков.
Я берусь стащить гуся, и Кат меня инструктирует.
Птичник находится за оградой, дверь не на замке, а только на колышке.
Кат подставляет мне руки, я упираюсь в них ногой и перелезаю через ограду.
Кат остается стоять на стреме.
Несколько минут я стою на одном месте, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.
Затем узнаю птичник.
Тихонько подкрадываюсь к нему, нащупываю колышек, вытаскиваю его и открываю дверь.
Я различаю два белых пятна.
Гусей двое — это нехорошо: одного схватишь, другой разгогочется.
Значит, надо хватать обоих, только побыстрей, тогда дело выгорит.
Одним прыжком я бросаюсь на них.
Одного мне удается схватить сразу же, через мгновение я держу и второго.
Я с остервенением бью их головами об стену, чтобы оглушить.
Но, должно быть, мне надо было двинуть их посильнее.
Подлые твари хрипят и начинают бить лапами и хлопать крыльями.
Я сражаюсь с ожесточением, но, бог ты мой, сколько силы у этакого вот гуся!
Они тащат меня в разные стороны, так что я еле держусь на ногах.
Жутко смотреть, как они трепыхаются в потемках, белые как простыни; у меня выросли крылья, я уже побаиваюсь, не вознесусь ли я на небо, в руках у меня словно два привязных аэростата.
Без шума дело все-таки не обошлось: одна из длинношеих птиц хлебнула воздуху я заверещала как будильник.
Не успел я оглянуться, как что-то мягкое подкатилось к птичнику: я ощущаю толчок, падаю на землю и слышу злобное рычание.
Собака… Я поглядываю на нее сбоку, она вот-вот готова вцепиться мне в глотку.
Я тотчас же замираю и первым делом подтягиваю подбородок к воротнику своей солдатской куртки.
Это дог.
Проходит целая вечность, прежде чем он убирает свою морду и садится рядом со мной.
Но как только я пытаюсь шевельнуться, он рычит.
Я размышляю.
Единственное, что я могу сделать, — это как-нибудь дотянуться до моего револьвера. Так или иначе мне надо убраться отсюда, пока не пришли люди.