Через два часа после того, как мы спустились в блиндажи, наши окопы обстреляла своя же артиллерия.
Это уже третий случай за последний месяц.
Пусть бы они еще ошибались в наводке, тогда никто бы им ничего не сказал, но это ведь все оттого, что стволы у орудий слишком разношены; рассеивание такое большое, что зачастую снаряды ложатся как попало и даже залетают на наш участок.
Из-за этого сегодня ночью у нас было двое раненых.
Фронт — это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше.
Мы сидим за решеткой, прутья которой — траектории снарядов; мы живем в напряженном ожидании неведомого.
Мы отданы во власть случая.
Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться, — и это все; я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него.
Именно эта зависимость от случая и делает нас такими равнодушными.
Несколько месяцев тому назад я сидел в блиндаже и играл в скат; через некоторое время я встал и пошел навестить своих знакомых в другом блиндаже.
Когда я вернулся, от первого блиндажа почти ничего не осталось: тяжелый снаряд разбил его всмятку.
Я опять пошел во второй и подоспел как раз вовремя, чтобы помочь его откапывать, — за это время его успело засыпать.
Меня могут убить, — это дело случая.
Но то, что я остаюсь в живых, это опять-таки дело случая.
Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем.
Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев.
И каждый солдат верит в случай и полагается на него.
Нам надо присматривать за своим хлебом.
За последнее время, с тех пор как в окопах больше не поддерживается порядок, у нас расплодились крысы.
По словам Детеринга, это самый верный признак того, что скоро мы хлебнем горя.
Здешние крысы как-то особенно противны, уж очень они большие. Они из той породы, которую называют трупными крысами.
У них омерзительные, злющие, безусые морды, и уже один вид их длинных, голых хвостов вызывает тошноту.
Их, как видно, мучит голод.
Почти у каждого из нас они обглодали его порцию хлеба.
Кропп крепко завязал свой хлеб в плащ-палатку и положил его под голову, но все равно не может спать, так как крысы бегают по его лицу, стараясь добраться до хлеба.
Детеринг решил схитрить: он прицепил к потолку кусок тонкой проволоки и повесил на нее узелок с хлебом.
Однажды ночью он включил свой карманный фонарик и увидел, что проволока раскачивается.
Верхом на узелке сидела жирная крыса.
В конце концов мы решаем разделаться с ними.
Мы аккуратно вырезаем обглоданные места; выбросить хлеб мы никак не можем, иначе завтра нам самим будет нечего есть.
Вырезанные куски мы складываем на пол в самой середине блиндажа.
Каждый достает свою лопату и ложится, держа ее наготове.
Детеринг, Кропп и Кат приготовились включить свои карманные фонарики.
Уже через несколько минут мы слышим шорохи и возню.
Шорохи становятся громче, теперь уже можно различить царапанье множества крысиных лапок.
Вспыхивают фонарики, и все дружно бьют лопатами по черному клубку, который с писком распадается.
Результаты неплохие.
Мы выгребаем из блиндажа искромсанные крысиные трупы и снова устраиваем засаду.
Нам еще несколько раз удается устроить это побоище.
Затем крысы замечают что-то неладное, а может быть, они учуяли кровь.
Больше они не появляются.
Но остатки хлеба на полу на следующий день исчезают: они их все-таки растащили.
На соседнем участке они напали на двух больших кошек и собаку, искусали их до смерти и объели их трупы.
На следующий день нам выдают сыр.
Каждый получает почти по четверти головки.
С одной стороны это хорошо, потому что сыр — вкусная штука, но с другой стороны это плохо, так как до сих пор эти большие красные шары всегда были признаком того, что нам предстоит попасть в переплет.
После того как нам выдали еще и водку, у нас стало еще больше оснований ждать беды.
Выпить-то мы ее выпили, но все-таки при этом нам было не по себе.
Весь день мы соревнуемся в стрельбе по крысам и слоняемся как неприкаянные.
Нам пополняют запасы патронов и ручных гранат.