Штыки мы осматриваем сами. Дело в том, что у некоторых штыков на спинке лезвия есть зубья, как у пилы.
Если кто-нибудь из наших попадется на той стороне с такой штуковиной, ему не миновать расправы.
На соседнем участке были обнаружены трупы наших солдат, которых недосчитались после боя; им отрезали этой пилой уши и выкололи глаза.
Затем им набили опилками рот и нос, так что они задохнулись.
У некоторых новобранцев есть еще штыки этого образца; эти штыки мы у них отбираем и достаем для них другие.
Впрочем, штык во многом утратил свое значение.
Теперь пошла новая мода ходить в атаку: некоторые берут с собой только ручные гранаты и лопату.
Отточенная лопата — более легкое и универсальное оружие, ею можно не только тыкать снизу, под подбородок, ею прежде всего можно рубить наотмашь. Удар получается более увесистый, особенно если нанести его сбоку, под углом, между плечом и шеей; тогда легко можно рассечь человека до самой груди.
Когда колешь штыком, он часто застревает; чтобы его вытащить, нужно с силой упереться ногой в живот противника, а тем временем тебя самого свободно могут угостить штыком.
К тому же он иногда еще и обламывается.
Ночью на наши окопы пускают газ.
Мы ждем атаки и, приготовившись отбить ее, лежим в противогазах, готовые сбросить их, как только перед нами вынырнет силуэт первого солдата.
Но вот уже начинает светать, а у нас все по-прежнему спокойно. Только с тыловых дорог по ту сторону фронта все еще доносится этот изматывающий нервы гул. Поезда, поезда, машины, машины, — куда только стягивают все это?
Наша артиллерия все время бьет в том направлении, но гул не смолкает, он все еще не смолкает…
У нас усталые лица, мы не глядим друг на друга.
— Опять будет то же самое, как в тот раз на Сомме; там нас после этого семь суток держали под ураганным огнем, — мрачно говорит Кат.
С тех пор как мы здесь, он даже перестал острить, а это плохо, — ведь Кат старый окопный волк, у него на все есть чутье.
Один только Тьяден радуется усиленным порциям и рому; он даже считает, что в нашу смену здесь вообще ничего не случится и мы так же спокойно вернемся на отдых.
Нам уже начинает казаться, что так оно и будет.
Проходят дни за днями.
Ночью я сижу в ячейке на посту подслушивания.
Надо мной взлетают и опускаются осветительные ракеты и световые парашюты.
— Все во мне настороже, все напряжено, сердце колотится.
Мои глаза то и дело задерживаются на светящемся циферблате часов: стрелка словно топчется на одном месте.
Сон смежает мне веки, я шевелю пальцами в сапогах, чтобы не уснуть.
За мою смену ничего нового не происходит; я слышу только гул колес с той стороны.
Постепенно мы успокаиваемся и все время режемся в скат по большой.
Может быть, нам еще повезет.
Днем в небе роем висят привязные аэростаты.
Говорят, что во время наступления аэропланы пехоты и танки будут на этот раз брошены также и на наш участок.
Но сейчас нас гораздо больше интересует то, что рассказывают о новых огнеметах.
Среди ночи мы просыпаемся.
Земля гудит.
Над нами тяжелая завеса огня.
Мы жмемся по углам.
По звуку можно различить снаряды всех калибров.
Каждый хватается за свои вещи и то и дело проверяет, все ли на месте.
Блиндаж дрожит, ночь ревет и мечет молнии.
При свете мгновенных вспышек мы смотрим друг на друга. Лица у всех побледнели, губы сжаты; мы только головой качаем: что же это делается?
Каждый ощущает всем своим телом, как тяжелые снаряды сносят бруствер окопа, как они вскапывают откос блиндажа и крошат лежащие сверху бетонные глыбы.
Порой мы различаем более глухой, более сокрушительный, чем обычно, удар, словно разъяренный хищник бешено вонзает когти в свою жертву, — это прямое попадание в окоп.
Наутро некоторые новобранцы позеленели с лица, и их уже рвет.
Они еще совсем необстрелянные.
В убежище медленно просачивается неприятно серый свет, и вспышки падающих снарядов становятся бледнее.
Наступило утро.
Теперь к огню артиллерии прибавились разрывы мин.
Нет ничего ужаснее, чем этот неистовой силы смерч.
Там, где он пронесся, остается братская могила.
Новая смена наблюдателей отправляется на посты, отдежурившие вваливаются в окоп, забрызганные грязью, дрожащие.
Один из них молча ложится в угол и начинает есть; другой, вновь призванный резервист, судорожно всхлипывает; его дважды перебрасывало взрывной волной через бруствер, но он отделался только нервным шоком.