Они слушают наши объяснения, они вообще послушные ребята, но когда дело доходит до боя, они волнуются и от волнения почти всегда делают как раз не то, что нужно.
Хайе Вестхуса выносят из-под огня с разорванной спиной; при каждом вдохе видно, как в глубине раны работают легкие.
Я еще успеваю проститься с ним…
— Все кончено, Пауль, — со стоном говорит он и кусает себе руки от боли.
Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет головы; мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни; они ковыляют на своих обрубках с торчащими осколками костей до ближайшей воронки; один ефрейтор ползет два километра на руках, волоча за собой перебитые ноги; другой идет на перевязочный пункт, прижимая руками к животу расползающиеся кишки; мы видим людей без губ, без нижней челюсти, без лица; мы подбираем солдата, который в течение двух часов прижимал зубами артерию на своей руке, чтобы не истечь кровью; восходит солнце, приходит ночь, снаряды свистят, жизнь кончена.
Зато нам удалось удержать изрытый клочок земли, который мы обороняли против превосходящих сил противника; мы отдали лишь несколько сот метров.
Но на каждый метр приходится один убитый.
Нас сменяют.
Под нами катятся колеса, мы стоим в кузове, забывшись тяжкой дремотой, и приседаем, заслышав оклик: «Внимание — провод!»
Когда мы проезжали эти места, здесь было лето, деревья были еще зеленые, сейчас они выглядят уже по-осеннему, а ночь несет с собой седой туман и сырость.
Машины останавливаются, мы слезаем, — небольшая кучка, в которой смешались остатки многих подразделений.
У бортов машины — темные силуэты людей; они выкрикивают номера полков и рот.
И каждый раз от нас отделяется кучка поменьше, — крошечная, жалкая кучка грязных солдат с изжелта-серыми лицами, ужасающе маленький остаток.
Вот кто-то выкликает номер нашей роты, по голосу слышно, что это наш ротный командир, — он, значит, уцелел, рука у него на перевязи.
Мы подходим к нему, и я узнаю Ката и Альберта, мы становимся рядом, плечом к плечу, и посматриваем друг на друга.
Мы слышим, как наш номер выкликают во второй, а потом и в третий раз.
Долго же ему придется звать, — ведь ни в лазаретах, ни в воронках его не слышно.
И еще раз:
— Вторая рота, ко мне!
Потом тише:
— Никого больше из второй роты?
Ротный молчит, а когда он наконец спрашивает:
«Это все?» — и отдает команду:
«По порядку номеров рассчитайсь!» — голос его становится немного хриплым.
Настало седое утро; когда мы выступали на фронт, было еще лето, и нас было сто пятьдесят человек.
Сейчас мы зябнем, на дворе осень, шуршат листья, в воздухе устало вспархивают голоса:
«Первый-второй-третий-четвертый…» На тридцать втором перекличка умолкает.
Молчание длится долго, наконец голос ротного прерывает его вопросом:
«Больше никого?» Он выжидает, затем говорит тихо:
«Повзводно… — но обрывает себя и лишь с трудом заканчивает: — Вторая рота… — и через силу:
— Вторая рота — шагом марш! Идти вольно!»
Навстречу утру бредет лишь одна колонна по двое, всего лишь одна коротенькая колонна.
Тридцать два человека.
VII
Нас отводят в тыл, на этот раз дальше, чем обычно, на один из полевых пересыльных пунктов, где будет произведено переформирование.
В нашу роту надо влить более ста человек пополнения.
Пока что службы у нас немного, а в остальное время мы слоняемся без дела.
Через два дня к нам заявляется Химмельштос.
С тех пор как он побывал в окопах, гонору у него сильно поубавилось. Он предлагает нам пойти на мировую.
Я не возражаю, — я видел, как он помогал выносить Хайе Вестхуса, когда тому разорвало спину.
А кроме того, он и в самом деле рассуждает здраво, так что мы принимаем его приглашение пойти с ним в столовую.
Один только Тьяден относится к нему сдержанно и с недоверием.
Однако и Тьядена все же удается переубедить, — Химмельштос рассказывает, что он будет замещать повара, который уходит в отпуск.
В доказательство он тут же выкладывает на стол два фунта сахару для нас и полфунта масла лично для Тьядена.
Он даже устраивает так, что в течение следующих трех дней нас наряжают на кухню чистить картошку и брюкву.
Там он угощает нас самыми лакомыми блюдами с офицерского стола.
Таким образом у нас сейчас есть все, что составляет счастье солдата: вкусная еда и отдых.
Если поразмыслить, это не так уж много.
Какие-нибудь два или три года тому назад мы испытывали бы за это глубочайшее презрение к самим себе.
Сейчас же мы почти довольны.