Мы с жаром заверяем их, что хлеба мы с собой принесем.
И еще другие вкусные вещи. Отчаянно таращим глаза и изображаем эти вещи жестами.
Когда Леер пытается изобразить «кусок колбасы», он чуть не идет ко дну.
Мы пообещали бы им целый продовольственный склад, если бы это понадобилось.
Они уходят и еще несколько раз оборачиваются.
Мы вылезаем на наш берег и следуем за ними, чтобы убедиться, что они действительно вошли в тот дом, — ведь, может быть, они нас обманывают.
Затем мы плывем обратно.
Без пропуска через мост никого не пускают, поэтому ночью мы просто переправимся через канал вплавь.
Нас охватывает волнение, с которым мы никак не можем совладать. Нам не сидится на одном месте, и мы идем в столовую. Сегодня там есть пиво и что-то вроде пунша.
Мы пьем пунш и рассказываем друг другу разные небылицы о своих воображаемых похождениях.
Рассказчику охотно верят, и каждый с нетерпением ждет своей очереди, чтобы изобразить что-нибудь еще похлеще.
В руках у нас какой-то беспокойный зуд; мы выкуриваем несметное множество сигарет, но потом Кропп говорит:
— А почему бы не принести им еще и сигарет?
Тогда мы прячем сигареты в фуражки, чтобы приберечь их до ночи.
Небо становится зеленым, как незрелое яблоко.
Нас четверо, но четвертому там делать нечего; поэтому мы решаемся избавиться от Тьядена и накачиваем его за наш счет ромом и пуншем, пока его не начинает пошатывать.
С наступлением темноты мы возвращаемся на наши квартиры, бережно поддерживая Тьядена под локотки.
Мы распалены, нас томит жажда приключений.
Мне досталась та худенькая, смуглая, — мы их уже поделили между собой, это дело решенное.
Тьяден заваливается на свой тюфяк и начинает храпеть.
Через некоторое время он вдруг просыпается и смотрит на нас с такой хитрой ухмылкой, что мы уже начинаем опасаться, не вздумал ли он одурачить нас и не понапрасну ли мы тратились на пунш.
Затем он снова валится на тюфяк и продолжает спать.
Каждый из нас выкладывает по целой буханке хлеба и заворачивает ее в газету.
Вместе с хлебом мы кладем сигареты, а кроме того три порядочные порции ливерной колбасы, выданной сегодня на ужин.
Получился довольно приличный подарок.
Пока что мы засовываем все это в наши сапоги, — ведь нам придется взять их с собой, чтобы не напороться на той стороне на проволоку и битое стекло.
Но так как переправляться на тот берег мы будем вплавь, никакой другой одежды нам не нужно.
Все равно сейчас темно, да и идти недалеко.
Взяв сапоги в руки, мы пускаемся в путь.
Быстро влезаем в воду, ложимся на спину и плывем, держа сапоги с гостинцами над головой.
Добравшись до того берега, мы осторожно карабкаемся вверх по склону, вынимаем пакеты и надеваем сапоги.
Пакеты берем под мышки.
Мокрые, голые, в одних сапогах, бодрой рысцой пускаемся в дальнейший путь.
Дом мы находим сразу же.
Он темнеет в кустах.
Леер падает, споткнувшись о корень и разбивает себе локти.
— Не беда, — весело говорит он.
Окна закрыты ставнями.
Мы крадучись ходим вокруг дома и пытаемся заглянуть в него сквозь щели.
Потом начинаем проявлять нетерпение.
У Кроппа вдруг возникают опасения:
— А что если у них там сидит какой-нибудь майор?
— Ну что ж, тогда мы дадим деру, — ухмыляется Леер, — а если ему нужен номер нашего полка, пусть прочтет его вот здесь. — И он шлепает себя по голому заду.
Входная дверь не заперта.
Наши сапоги стучат довольно громко.
Где-то приотворяется дверь, через нее падает свет, какая-то женщина вскрикивает от испуга.
«Тес! Тес! — шепчем мы, — camarade… bon ami…»[5] — и умоляюще поднимаем над головой наши пакеты.
Вскоре появляются и две другие женщины; дверь открывается настежь, и мы попадаем в полосу яркого света.
Нас узнают, и все трое хохочут до упаду над нашим одеянием.
Стоя в проеме дверей, они изгибаются всем телом, так им смешно.