Она говорит: «все эти газы и прочее».
Она не знает, о чем говорит, ей просто страшно за меня.
Уж не рассказать ли ей, как мы однажды наткнулись на три вражеских окопа, где все солдаты застыли в своих позах, словно громом пораженные? На брустверах, в убежищах, везде, где их застала смерть, стояли и лежали люди с синими лицами, мертвецы.
— Ах, мама, мало ли что люди говорят, — отвечаю я, — Бредемайер сам не знает, что плетет.
Ты же видишь, я цел и даже поправился.
Нервная дрожь и страхи матери возвращают мне спокойствие.
Теперь я уже могу ходить по комнатам, разговаривать и отвечать на вопросы, не опасаясь, что мне придется прислониться к стене, потому что все вокруг вдруг снова станет мягким как резина, а мои мускулы — дряблыми как вата.
Мать хочет подняться с постели, и я пока что ухожу на кухню к сестре.
— Что с ней? — спрашиваю я.
Сестра пожимает плечами:
— Она лежит уже несколько месяцев, но не велела писать тебе об этом.
Ее смотрело несколько врачей.
Один из них опять сказал, что у нее, наверно, рак.
Я иду в окружное военное управление, чтобы отметиться.
Медленно бреду по улицам.
Время от времени со мной заговаривает кто-нибудь из знакомых.
Я стараюсь не задерживаться, так как мне не хочется много говорить.
Когда я возвращаюсь из казармы, кто-то громким голосом окликает меня.
Все еще погруженный в свои размышления, оборачиваюсь и вижу перед собой какого-то майора.
Он набрасывается на меня: — Вы что, честь отдавать не умеете?
— Извините, господин майор, — растерянно говорю я, — я вас не заметил.
Он кричит еще громче: — Да вы еще и разговаривать не умеете как положено!
Мне хочется ударить его по лицу, но я сдерживаюсь, иначе прощай мой отпуск, я беру руки по швам и говорю:
— Я не заметил господина майора.
— Так извольте смотреть! — рявкает он.
— Ваша фамилия?
Я называю свою фамилию.
Его багровая, толстая физиономия все еще выражает возмущение.
— Из какой части?
Я рапортую по-уставному.
Он продолжает допрашивать меня:
— Где расположена ваша часть?
Но мне уже надоел этот допрос, и я говорю:
— Между Лангемарком и Биксшоте.
— Где, где? — несколько озадаченно переспрашивает он.
Объясняю ему, что я час тому назад прибыл в отпуск, и думаю, что теперь-то он отвяжется.
Но не тут-то было.
Он даже еще больше входит в раж:
— Так вы тут фронтовые нравы вздумали заводить?
Этот номер не пройдет!
Здесь у нас, слава богу, порядок!
Он командует: — Двадцать шагов назад, шагом — марш!
Во мне кипит затаенная ярость.
Но я перед ним бессилен, — если он захочет, он может тут же арестовать меня.
И я расторопно отсчитываю двадцать шагов назад, снова иду вперед, в шести шагах от майора молодцевато вскидываю руку под козырек, делаю еще шесть шагов и лишь тогда рывком опускаю ее.
Он снова подзывает меня к себе и уже более дружелюбным тоном объявляет мне, что на этот раз он намерен смилостивиться.
Стоя навытяжку, я ем его глазами в знак благодарности.
— Кругом — марш! — командует он.
Я делаю чеканный поворот и ухожу.
После этого вечер кажется мне испорченным.