Я поспешно иду домой, снимаю форму и забрасываю ее в угол, — все равно я собирался сделать это.
Затем достаю из шкафа свой штатский костюм и надеваю его.
Я совсем отвык от него.
Костюм коротковат и сидит в обтяжку, — я подрос на солдатских харчах.
С воротником и галстуком мне приходится повозиться.
В конце концов узел завязывает сестра.
Какой он легкий, этот костюм, — все время кажется, будто на тебе только кальсоны и рубашка.
Я разглядываю себя в зеркале.
Странный вид!
На меня с удивлением смотрит загорелый, несколько высоковатый для своих лет подросток.
Мать рада, что я хожу в штатском: в нем я кажусь ей ближе.
Зато отец предпочел бы видеть меня в форме: ему хочется сходить со мной к знакомым, чтобы те видели меня в мундире.
Но я отказываюсь.
Как приятно молча посидеть где-нибудь в тихом уголке, например, под каштанами в саду ресторанчика, неподалеку от кегельбана.
Листья падают на стол и на землю; их еще мало, это первые.
Передо мной стоит кружка пива, — на военной службе все привыкают к выпивке.
Кружка опорожнена только наполовину, значит впереди у меня еще несколько полновесных, освежающих глотков, а кроме того, я ведь могу заказать еще и вторую, и третью кружку, если захочу.
Ни построений, ни ураганного огня, на досках кегельбана играют ребятишки хозяина, и его пес кладет мне голову на колени.
Небо синее, сквозь листву каштанов проглядывает высокая зеленая башня церкви святой Маргариты.
Здесь хорошо, и я люблю так сидеть.
А вот с людьми мне тяжело.
Единственный человек, который меня ни о чем не спрашивает, это мать.
Но с отцом дело обстоит уже совсем по-другому.
Ему надо, чтобы я рассказывал о фронте, он обращается ко мне с просьбами, которые кажутся мне трогательными и в то же время глупыми, с ним я не могу наладить отношения.
Он готов слушать меня хоть целый день.
Я понимаю, он не знает, что на свете есть вещи, о которых не расскажешь; охотно доставил бы я ему это удовольствие, но я чувствую, как опасно для меня облекать все пережитое в слова.
Мне боязно: а вдруг оно встанет передо мной во весь свой исполинский рост, и потом мне уже будет с ним не справиться.
Что сталось бы с нами, если бы мы ясно осознали все, что происходит там, на войне?
Поэтому я ограничиваюсь тем, что рассказываю ему несколько забавных случаев.
Тогда он спрашивает меня, бывал ли я когда-нибудь в рукопашном бою.
— Нет, — говорю я, встаю и выхожу из комнаты.
Но от этого мне не легче.
Я уже не раз пугался трамваев, потому что скрип их тормозов напоминает вой приближающегося снаряда. На улице кто-то хлопает меня по плечу.
Это мой учитель немецкого языка, он набрасывается на меня с обычными вопросами:
— Ну, как там дела?
Ужас, ужас, не правда ли?
Да, все это страшно, но тем не менее мы должны выстоять.
Ну и потом на фронте вас по крайней мере хорошо кормят, как мне рассказывали; вы хорошо выглядите, Пауль, вы просто здоровяк.
Здесь с питанием, разумеется, хуже, это вполне понятно, ну конечно, а как же может быть иначе, самое лучшее — для наших солдат!
Он тащит меня в кафе, где он обычно сидит с друзьями.
Меня встречают как самого почетного гостя, какой-то директор протягивает мне руку и говорит:
— Так вы, значит, с фронта?
Как вы находите боевой дух наших войск?
Изумительно, просто изумительно, ведь правда?
Я говорю, что каждый из нас с удовольствием поехал бы домой.
Он оглушительно хохочет:
— Охотно верю!
Но сначала вам надо поколотить француза!
Вы курите?
Вот вам сигара, угощайтесь!