Я еще не потерял надежды.
Правда, я больше не вхожу в свою комнату, но утешаю себя тем, что несколько дней еще не могут решить дело бесповоротно.
Впоследствии, когда-нибудь позже, у меня будет для этого много времени — целые годы.
Пока что я отправляюсь в казармы навестить Миттельштедта, и мы сидим в его комнатке; в ней стоит тот особый, привычный мне, как всякому солдату, тяжелый запах казенного помещения.
У Миттельштедта припасена для меня новость, от которой я сразу же чувствую себя наэлектризованным.
Он рассказывает, что Канторек в ополчении.
— Представь себе, — говорит Миттельштедт, доставая несколько прекрасных сигар, — меня направляют после лазарета сюда, и я сразу же натыкаюсь на него.
Он норовит поздороваться со мной за ручку и кивает:
«Смотрите-ка, да это никак Миттельштедт, ну как поживаете?» Я смотрю на него большими глазами и отвечаю: «Ополченец Канторек, дружба дружбой, а служба службой, вам бы не мешало это знать.
Извольте стать смирно, вы разговариваете с начальником».
Жаль, что ты не видел, какое у него было лицо!
Нечто среднее между соленым огурцом и неразорвавшимся снарядом.
Он оробел, но все же еще раз попытался подольститься ко мне.
Я прикрикнул на него построже.
Тогда он бросил в бой свой главный калибр и спросил меня конфиденциально:
«Может, вы хотите сдать льготный экзамен?
Я бы все для вас устроил». Это он мне старое хотел напомнить, понимаешь?
Тут я здорово разозлился и тоже напомнил ему кое о чем:
«Ополченец Канторек, два года назад вы заманили нас вашими проповедями в добровольцы; среди нас был Иозеф Бем, который, в сущности, вовсе не хотел идти на фронт.
Он погиб за три месяца до срока своего призыва.
Если бы не вы, он еще подождал бы эти три месяца.
А теперь — кру-гом!
Мы еще с вами поговорим».
Мне ничего не стоило попроситься в его роту.
Перво-наперво я взял его с собой в каптерку и постарался, чтоб его покрасивей принарядили.
Сейчас ты его увидишь.
Мы идем во двор.
Рота выстроена. Миттельштедт командует «вольно» и начинает поверку.
Тут я замечаю Канторека и не могу удержаться от смеха.
На нем надето что-то вроде фрака блекло-голубого цвета.
На спине и на руках вставлены большие темные заплаты.
Должно быть, этот мундир носил какойнибудь великан.
Черные потрепанные штаны, наоборот, совсем коротенькие, они едва прикрывают икры.
Зато ботинки слишком велики, — это твердые, как камень, чеботы с высоко загнутыми вверх носами, допотопного образца, еще со шнуровкой сбоку.
Этот костюм довершает невероятно засаленная фуражка, которая в противовес ботинкам мала, — не фуражка, а блин какой-то.
В общем, вид у него самый жалкий.
Миттельштедт останавливается перед ним:
— Ополченец Канторек, как у вас вычищены пуговицы?
Вы этому, наверно, никогда не выучитесь.
Плохо, Канторек, очень плохо…
Я мычу про себя от удовольствия.
Совершенно так же, тем же самым тоном Канторек выговаривал в школе Миттельштедту: «Плохо, Миттельштед, очень плохо…»
Миттельштедт продолжает пробирать Канторека:
— Посмотрите на Беттхера, вот это примерный солдат, поучились бы у него!
Я глазам своим не верю.
Ну да, так и есть, это Беттхер, наш школьный швейцар.
Так вот кого ставят Кантореку в пример!
Канторек бросает на меня свирепый взгляд, он сейчас готов съесть меня.
Но я с невинным видом ухмыляюсь, глядя ему в физиономию, будто я его и знать не знаю.
Ну и дурацкий же у него вид в этой фуражке блином и в мундире!