Я стряхиваю свою задумчивость и иду проводить сестру. Она собралась на бойню, чтобы получить несколько фунтов костей.
Это большая льгота, и люди встают в очередь уже с раннего утра.
Некоторым становится дурно.
Нам не повезло.
Сменяя друг друга, мы ждем три часа, после чего очередь расходится, — костей больше нет.
Хорошо, что мне выдают мой паек.
Я приношу его матери, и таким образом мы все питаемся немножко получше.
Дни становятся все тягостней, глаза матери — все печальней.
Еще четыре дня.
Мне надо сходить к матери Кеммериха.
Этого не опишешь.
Где слова, чтобы рассказать об этой дрожащей, рыдающей женщине, которая трясет меня за плечи и кричит:
«Если он умер, почему же ты остался в живых! „, которая изливает на меня потоки слез и причитает:
«И зачем вас только посылают туда, ведь вы еще дети… «, которая падает на стул и плачет:
«Ты его видел?
Ты еще успел повидать его?
Как он умирал?“
Я говорю ей, что он был ранен в сердце и сразу же умер.
Она смотрит на меня, ей не верится.
— Ты лжешь.
Я все знаю.
Я чувствовала, как тяжело он умирал.
Я слышала его голос, по ночам мне передавался его страх. Скажи мне всю правду, я хочу знать, я должна знать.
— Нет, — говорю я, — я был рядом с ним.
Он умер сразу же.
Она тихо просит меня:
— Скажи.
Ты должен сказать.
Я знаю, ты хочешь меня утешить, но разве ты не видишь, что ты меня только еще больше мучаешь?
Уж лучше скажи правду.
Я не в силах оставаться в неведении, скажи, как было дело, пусть это даже будет очень страшно. Это все же лучше, чем то, что мне кажется сейчас.
Я никогда не скажу ей этого, хоть разруби меня на мелкие кусочки.
Мне ее жалко, но в то же время она кажется мне немного глупой.
И чего она только добивается, — ведь будет она это знать или нет, Кеммериха все равно не воскресишь.
Когда человек перевидал столько смертей, ему уже нелегко понять, как можно так горевать об одном.
Поэтому я говорю с некоторым нетерпением:
— Он умер сразу же.
Он даже ничего и не почувствовал.
Лицо у него было совсем спокойное.
Она молчит.
Затем с расстановкой спрашивает:
— Ты можешь поклясться?
— Да.
— Всем, что тебе свято?
О господи, ну что мне сейчас свято? У нашего брата это понятие растяжимое.
— Да, он умер тотчас же.
— Повторяй за мной: «И если это неправда, пусть я сам не вернусь домой».
— Пусть я сам не вернусь домой, если он умер не сразу же.
Я бы ей еще и не таких клятв надавал.
Но, кажется, она мне поверила.