— Не смейте мне ничего посылать, мама.
Мы там едим досыта.
Вам здесь самим пригодится.
Вот она лежит в постели, бедная мама, которая любит меня больше всего на свете.
Когда я собираюсь уходить, она торопливо говорит:
— Я для тебя припасла еще две пары кальсон.
Они из хорошей шерсти.
Тебе в них будет тепло.
Смотри не забудь уложить их.
Ах, мама, я знаю, чего тебе стоило раздобыть эти кальсоны, сколько тебе пришлось бегать, и клянчить, и стоять в очередях!
Ах, мама, мама, как это непостижимо, что я должен с тобой расстаться, — кто же, кроме тебя, имеет на меня право?
Я еще сижу здесь, а ты лежишь там, нам надо так много сказать друг другу, но мы никогда не сможем высказать все это.
— Спокойной ночи, мама.
— Спокойной ночи, дитя мое.
В комнате темно.
Слышится мерное дыхание матери да тиканье часов.
За окном гуляет ветер. Каштаны шумят.
В передней я спотыкаюсь о свой ранец, — он лежит там, уже уложенный, так как завтра мне надо выехать очень рано.
Я кусаю подушки, сжимаю руками железные прутья кровати.
Не надо мне было сюда приезжать.
На фронте мне все было безразлично, нередко я терял всякую надежду, а теперь я никогда уже больше не смогу быть таким равнодушным.
Я был солдатом, теперь же все во мне — сплошная боль, боль от жалости к себе, к матери, от сознания того, что все так беспросветно и конца не видно.
Не надо мне было ехать в отпуск.
VIII
Я еще помню бараки этого лагеря.
Здесь Химмельштос «воспитывал» Тьядена.
Из людей же я почти никого не знаю: как и всегда, здесь все переменилось.
Лишь несколько человек мне доводилось мельком видеть еще и в тот раз.
Службу я несу как-то механически.
Вечера почти всегда провожу в солдатском клубе; на столах разложены журналы, но читать мне не хочется, зато там есть рояль, на котором я с удовольствием играю.
Нас обслуживают две девушки, одна из них совсем молоденькая.
Лагерь обнесен высокими заборами из проволоки.
Возвращаясь поздно вечером из клуба, мы должны предъявлять пропуск.
Те, кто умеет столковаться с часовым, могут, конечно, проскочить и без пропуска.
Каждый день нас выводят на ротные учения, которые проводятся в степи, среди березовых рощиц и зарослей можжевельника.
Когда от нас не требуют ничего другого, это вполне терпимо.
Ты бежишь вперед, падаешь на землю, и венчики цветов и былинок колышутся от твоего дыхания.
Светлый песок оказывается, когда видишь его так близко, чистым, как в лаборатории, он весь состоит из мельчайших зернышек кремния.
Так и хочется запустить в него руку.
Но самое красивое здесь — это рощи с их березовыми опушками.
Они поминутно меняют свои краски.
Только что стволы сияли самой яркой белизной, осененные воздушной, легкой как шелк, словно нарисованной пастелью, зеленью листвы; проходит еще мгновение, и все окрашивается в голубовато-опаловый цвет, который надвигается, отливая серебром, со стороны опушки и гасит зелень, а в одном месте он тут же сгущается почти до черного, — это на солнце набежала тучка.
Ее тень скользит, как призрак, между разом поблекшими стволами, все дальше и дальше по просторам степи, к самому горизонту, а тем временем березы уже снова стоят, как праздничные знамена с белыми древками, и листва их пылает багрянцем и золотом.
Нередко я так увлекаюсь этой игрой прозрачных теней и тончайших оттенков света, что даже не слышу слов команды; когда человек одинок, он начинает присматриваться к природе и любить ее.
А я здесь ни с кем не сошелся поближе, да и не стремлюсь к этому, довольствуясь обычным общением с окружающими.
Мы слишком мало знакомы, чтобы видеть друг в друге нечто большее, чем просто человека, с которым можно почесать язык или сыграть в «двадцать одно».
Рядом с нашими бараками находится большой лагерь русских военнопленных.
Он отделен от нас оградой из проволочной сетки, но тем не менее пленные все же умудряются пробираться к нам.
Они ведут себя очень робко и боязливо; большинство из них — люди рослые, почти все носят бороды; в общем, каждый из них напоминает присмиревшего после побоев сенбернара.
Они обходят украдкой наши бараки, заглядывая в бочки с отбросами.