Лицо у него усталое, в глубоких морщинах.
Мать часто болела, и хотя ложилась в больницу только под нашим нажимом, ее лечение стоило нам немалых денег.
Отец положил на это, по сути дела, всю свою жизнь.
— Если б только знать, во что обойдется операция, — говорит он.
— А вы еще не спрашивали?
— Прямо мы не спрашивали, так делать нельзя, — а вдруг врач рассердится? Это не дело, — ведь он будет оперировать маму.
Да, думаю я с горечью, так уж повелось у нас, так уж повелось у них бедняков.
Они не смеют спросить о цене, они лучше будут мучиться, но не спросят; а те, другие, которым и спрашивать-то незачем, они считают вполне естественным договариваться о цене заранее.
И врач на них не рассердится.
— А потом надо делать перевязки, и это тоже так дорого стоит, — говорит отец.
— А больничная касса, разве она ничего не платит? — спрашиваю я.
— Мама слишком долго болеет.
— Но у вас же есть хоть немного денег?
Он качает головой:
— Нет. Но теперь я опять смогу взять сверхурочную работу.
Я знаю: он будет резать, фальцевать и клеить, стоя за своим столом до двенадцати часов ночи.
В восемь вечера он похлебает пустого супу, сваренного из тех жалких продуктов, которые они получают по карточкам. Затем он примет порошок от головной боли и снова возьмется за работу.
Чтобы немного развеселить его, я рассказываю ему несколько пришедших мне на ум забавных историй, — солдатские анекдоты насчет генералов и фельдфебелей, которых где-то кто-то оставил в дураках, и прочее в этом роде.
После прогулки я провожаю отца и сестру на станцию.
Они дают мне банку повидла и пакет с картофельными лепешками, — мать еще успела нажарить их для меня.
Затем они уезжают, а я возвращаюсь в бараки.
Вечером я вынимаю несколько лепешек, намазываю на них повидло и начинаю есть.
Но мне что-то не хочется.
Я выхожу во двор, чтобы отдать лепешки русским.
Тут мне приходит в голову, что мать жарила их сама, и когда она стояла у горячей плиты, у нее, быть может, были боли.
Я кладу пакет обратно в ранец и беру с собой для русских только две лепешки.
IX
Мы едем несколько дней.
В небе появляются первые аэропланы.
Мы обгоняем эшелоны с грузами.
Орудия, орудия… Дальше мы едем по фронтовой узкоколейке.
Я разыскиваю свой полк.
Никто не знает, где он сейчас стоит.
Я где-то остаюсь на ночевку, где-то получаю утром паек и кой-какие сбивчивые инструкции.
Взвалив на спину ранец и взяв винтовку, я снова пускаюсь в путь.
Прибыв к месту назначения, я не застаю в разрушенном местечке никого из наших.
Узнаю, что наш полк входит теперь в состав летучей дивизии, которую всегда бросают туда, где что-нибудь неладно.
Это, конечно, не очень весело.
Мне рассказывают, что у наших будто бы были большие потери.
Расспрашиваю про Ката и Альберта.
Никто о них ничего не знает.
Я продолжаю свои поиски и плутаю по окрестностям; на душе у меня какое-то странное чувство.
Наступает ночь, и еще одна ночь, а я все еще сплю под открытым небом, как индеец.
Наконец мне удается получить точные сведения, и после обеда я докладываю в нашей ротной канцелярии о своем прибытии.
Фельдфебель оставляет меня в распоряжении части.
Через два дня рота вернется с передовых, так что посылать меня туда нет смысла.
— Ну как отпуск? — спрашивает он. — Хорошо, а?
— Да как сказать, — говорю я.
— Да, да, — вздыхает он, — если б только не надо было возвращаться.
Из-за этого вся вторая половина всегда испорчена.