— Не говори, — возражает Кат, — войны он до сих пор еще не вел.
А всякому приличному кайзеру нужна по меньшей мере одна война, а то он не прославится.
Загляни-ка в свои школьные учебники.
— Генералам война тоже приносит славу, — говорит Детеринг.
— А как же, о них даже больше трубят, чем о монархах, — подтверждает Кат.
— Наверно, за ними стоят другие люди, которые на войне нажиться хотят, — басит Детеринг.
— Мне думается, это скорее что-то вроде лихорадки, — говорит Альберт.
— Никто как будто бы и не хочет, а смотришь, — она уж тут как тут.
Мы войны не хотим, другие утверждают то же самое, и все-таки чуть не весь мир в нее впутался.
— А все же у них врут больше, чем у нас, — возражаю я. — Вы только вспомните, какие листовки мы находили у пленных, — там ведь было написано, что мы поедаем бельгийских детей.
Им бы следовало вздернуть того, кто у них пишет это.
Вот где подлинные-то виновники!
Мюллер встает:
— Во всяком случае, лучше, что война идет здесь, а не в Германии.
Взгляните-ка на воронки!
— Это верно, — неожиданно поддерживает его не кто иной, как Тьяден, но еще лучше, когда войны вовсе нет.
Он удаляется с гордым видом, — ведь ему удалосьтаки побить нас, молодежь.
Его рассуждения и в самом деле очень характерны; их слышишь здесь на каждом шагу, и никогда не знаешь, как на них возразить, так как, подходя к делу с этой стороны, перестаешь понимать многие другие вещи.
Национальная гордость серошинельника заключается в том, что он находится здесь.
Но этим она и исчерпывается, обо всем остальном он судит сугубо практически, со своей узко личной точки зрения.
Альберт ложится в траву. — Об этих вещах лучше вовсе ничего не говорить, — сердится он.
— Все равно ведь от этого ничего не изменится, — поддакивает Кат.
В довершение всего нам велят сдать почти все недавно полученные новые вещи и выдают наше старое тряпье.
Чистенькое обмундирование было роздано только для парада.
Нас отправляют не в Россию, а на передовые.
По пути мы проезжаем жалкий лесок с перебитыми стволами и перепаханной почвой.
Местами попадаются огромные ямы.
— Черт побери, ничего себе рвануло! — говорю я Кату.
— Минометы, — отвечает тот и показывает на деревья.
На ветвях висят убитые.
Между стволом и одной веткой застрял голый солдат. На его голове еще надета каска, а больше на нем ничего нет.
Там, наверху, сидит только полсолдата, верхняя часть туловища, без ног.
— Что же здесь произошло? — спрашиваю я.
— Его вытряхнуло из одежды, — бормочет Тьяден.
Кат говорит: — Странная штука! Мы это уже несколько раз замечали.
Когда такая мина саданет, человека и в самом деле вытряхивает из одежды.
Это от взрывной волны.
Я продолжаю искать.
Так и есть.
В одном месте висят обрывки мундира, в другом, совсем отдельно от них, прилипла кровавая каша, которая когда-то была человеческим телом.
Вот лежит другой труп. Он совершенно голый, только одна нога прикрыта куском кальсон да вокруг шеи остался воротник мундира, а сам мундир и штаны словно развешаны по веткам.
У трупа нет обеих рук, их словно выкрутило.
Одну из них я нахожу в кустах на расстоянии двадцати шагов.
Убитый лежит лицом вниз.
Там, где зияют раны от вырванных рук, земля почернела от крови.
Листва под ногами разворошена, как будто он еще брыкался.
— Несладко ему пришлось. Кат, — говорю я.
— Получить осколок в живот тоже несладко, — отвечает тот, пожимая плечами.
— Вы только нюни не распускайте, — вставляет Тьяден.
Все это произошло, как видно, совсем недавно, — кровь на земле еще свежая.