Они для меня дороже моей спасенной жизни, эти голоса, дороже материнской ласки и сильнее, чем любой страх, они — самая крепкая и надежная на свете защита, — ведь это голоса моих товарищей.
Теперь я уже не просто затерянный во мраке, тредещущий комочек живой плоти, — теперь я рядом с ними, а они рядом со мной. Мы все одинаково боимся смерти и одинаково хотим жить, мы связаны друг с другом какой-то очень простой, но нелегкой связью. Мне хочется прижаться к ним лицом, к этим голосам, к этим коротким фразам, которые меня спасли и не оставят в беде.
Я осторожно перекатываюсь через край воронки и ужом ползу вперед.
Дальше пробираюсь на четвереньках. Все идет хорошо. Я засекаю направление, оборачиваюсь и стараюсь запомнить по вспышкам расположение наших батарей, чтобы найти дорогу обратно.
Затем пытаюсь установить связь с товарищами.
Я все еще боюсь, но теперь это разумный страх, это просто взвинченная до предела осторожность.
Ночь ветреная, и когда над стволами вспыхивает пламя залпа, по земле перебегают тени.
От этого я то вовсе ничего не вижу, то вижу все до мелочи.
То и дело замираю на месте, но каждый раз убеждаюсь, что опасности нет.
Пробираюсь таким образом довольно далеко вперед и, сделав небольшой круг, поворачиваю обратно.
Я так и не нашел никого из товарищей.
Приближаюсь к нашим окопам, и каждый пройденный метр прибавляет уверенности. Впрочем, вместе с ней растет и мое нетерпение.
Влопаться сейчас было бы совсем уж глупо.
Но тут меня снова разбирает страх.
Я сбился с направления и не узнаю местности.
Тихонько забираюсь в воронку и пытаюсь сориентироваться.
Известно уже немало случаев, когда солдат спрыгивал в окоп, радуясь, что наконец добрался до него, а потом оказывалось, что окоп не наш.
Через некоторое время я снова начинаю прислушиваться. Я все еще плутаю.
Лабиринт воронок кажется теперь таким безнадежно запутанным и огромным, что от волнения я уже окончательно не знаю, в какую сторону податься.
А вдруг я двигаюсь вдоль линии окопов? Ведь этак можно ползти без конца.
Поэтому я еще раз сворачиваю под прямым углом.
Проклятые ракеты!
Кажется, что они горят чуть не целый час. Малейшее движение, — и вокруг тебя все так и свистит.
Но ничего не поделаешь, надо отсюда выбираться.
Медленно, с передышками я продвигаюсь дальше, перебираю руками и ногами, становясь похожим на рака, и в кровь обдираю себе ладони о зазубренные, острые как бритва осколки.
Порой мне кажется, что небо на горизонте как будто чуть-чуть светлеет, но, может быть, это мне просто мерещится?
Так или иначе мне постепенно становится ясно, что я сейчас ползу, чтобы спасти свою жизнь.
Где-то с треском рвется снаряд.
Сразу же за ним — еще два.
И пошло, и пошло.
Огневой налет.
Стучат пулеметы.
Теперь остается только одно — лежать, не трогаясь с места.
Дело, кажется, кончится атакой.
Повсюду взлетают ракеты.
Одна за другой.
Я лежу в большой воронке, скорчившись, по пояс в воде.
Если начнется атака, плюхнусь в воду, лицом в грязь, и залезу как можно глубже, только чтобы не захлебнуться.
Мне надо прикинуться, убитым.
Вдруг я слышу, как огонь перепрыгивает назад.
Тотчас же сползаю вниз, в воду, сдвигаю каску на самый затылок и высовываю рот ровно настолько, чтоб можно было дышать.
Затем я замираю, — где-то брякает металл, шаркают и топают приближающиеся шаги. Каждый нерв во мне сжимается в холодный как лед комочек.
Что-то с шумом проносится надо мной, — первая цепь атакующих пробежала.
Только одна распирающая череп мысль сидит в мозгу: что ты сделаешь, если кто-нибудь из них спрыгнет в твою воронку? Теперь я быстро вытаскиваю свой маленький кинжал и, крепко сжимая рукоятку, снова прячу его, окуная держащую его руку в грязь.
Если кто-нибудь прыгнет сюда, я сразу же полосну его, молотом стучит у меня в голове.
Надо сразу же перерезать ему глотку, чтобы он не закричал, иначе ничего не выйдет: он перепугается не меньше меня, и уже поэтому мы бросимся друг на друга. Значит, я должен быть первым.
Наши батареи открывают огонь.
Один снаряд ложится поблизости от меня.
Это приводит меня в неистовую ярость: не хватало только, чтоб меня накрыло осколком от нашего же снаряда; я кляну все на свете и скрежещу зубами, так что в рот мне лезет всякая дрянь; это взрыв бешенства; под конец меня хватает только на стоны и молитвы.
Доносится треск разрывов.