Пока я не знаю его фамилии, я, быть может, еще забуду его, время сотрет его образ.
А его фамилия — это гвоздь, который будет забит где-то у меня внутри, так что его уж никогда не вытащишь.
Она будет обладать властью вновь и вновь вызывать в моей памяти все случившееся, и оно сможет тогда постоянно возвращаться — и опять вставать передо мной.
Не в силах решиться, я держу бумажник в руке.
Он падает и раскрывается.
Из него выпадает несколько писем и фотографий.
Я подбираю их и хочу вложить обратно, но голод, опасность, неопределенность моего положения, часы, проведенные с мертвецом, — все эти гнетущие переживания довели меня до отчаяния. Я хочу ускорить развязку, усугубить мучения и разом покончить с ними. Так человек, у которого нестерпимо болит рука, со всего маху бьет ею о дерево, — все равно, будь что будет!
С фотографий на меня смотрят женщина и маленькая девочка. Это любительские снимки узкого формата, сделанные на фоне увитой плющом стены.
Рядом с ними лежат письма.
Вынимаю их и пытаюсь читать.
Я почти ничего не понимаю, — почерк неразборчивый, к тому же французский язык я знаю неважно.
Но каждое слово, которое мне удается перевести, вонзается мне в грудь как пуля, как нож.
Мой мозг перенапряжен.
Но одно мне все-таки ясно: я не посмею написать этим людям, хоть и собирался это сделать.
Это невозможно.
Я еще раз смотрю на фотографии. Это небогатые люди.
Я мог бы посылать им денежные переводы без подписи, — когда-нибудь потом, когда я буду зарабатывать.
Я цепляюсь за эту мысль, в ней есть что-то такое, на чем можно хоть ненадолго остановиться.
Этот убитый солдат связан и с моей собственной жизнью, поэтому, если я хочу спастись, мне надо сделать и пообещать все; не задумываясь, клянусь я ему, что посвящу всю свою жизнь только ему и его семье; торопливо, брызжа слюной, я заверяю его в этом, а где-то в глубине души у меня таится надежда, что этим я откуплюсь и что, может быть, мне еще удастся выбраться отсюда, — мелкая хитрость в расчете на то, что там, мол, будет видно.
И поэтому я раскрываю его солдатскую книжку и медленно читаю: «Жерар Дюваль, печатник».
Взяв у покойного карандаш, я записываю на конверте его адрес и потом вдруг поспешно засовываю все это обратно в его карман.
«Я убил печатника Жерара Дюваля.
Теперь мне надо стать печатником, думаю я, уже окончательно запутавшись, — стать печатником, печатником…»
Во второй половине дня я немного успокаиваюсь.
Я напрасно боялся.
Его имя уже не приводит меня в смятение.
— Товарищ, — говорю я, повернувшись к убитому, но теперь уже спокойным тоном. — Сегодня ты, завтра я.
Но если я вернусь домой, я буду бороться против этого, против того, что сломило нас с тобой. У тебя отняли жизнь, а у меня?
У меня тоже отняли жизнь.
Обещаю тебе, товарищ: это не должно повториться, никогда.
Солнце стоит низко. Я отупел от голода и усталости.
Все, что было вчера, представляется мне, как в тумане, я уже потерял надежду выбраться отсюда.
Сижу в полудреме и даже не соображаю, что дело идет к вечеру.
Наступают сумерки.
Теперь мне кажется, что время летит быстро.
Еще час.
Если бы дело было летом, еще три часа.
Еще час.
Меня вдруг бросает в дрожь. А что, если мне чтонибудь помешает?
Я уже не думаю об убитом, сейчас он мне совершенно безразличен.
Во мне внезапно пробудилась жажда жизни, и все мои добрые намерения отступают перед ней в тень.
Только для того, чтобы не накликать на себя беду в последнюю минуту, я машинально бубню:
— Я выполню все, что обещал тебе, товарищ, я выполню все, — но я знаю уже сейчас, что не сделаю этого.
Мне вдруг приходит в голову, что, когда я буду подползать, по мне могут открыть огонь мои же товарищи, — ведь они не будут знать, что это я.
Я начну кричать по возможности уже издалека, чтобы они поняли, что это я.
Буду лежать перед окопами до тех пор, пока они мне не ответят.
Вот и первая звезда.
На фронте по-прежнему затишье.
Облегченно вздыхаю и от волнения разговариваю сам с собой:
— Теперь только не наделай глупостей, Пауль. Спокойно, спокойно, Пауль, — тогда ты спасен, Пауль.