К жаркому мы хотим испечь картофельные оладьи.
Но у нас нет терок для картошки.
Однако и тут мы скоро находим выход из положения: берем крышки от жестяных банок, пробиваем в них гвоздем множество дырок, и терки готовы.
Трое из нас надевают плотные перчатки, чтобы не расцарапать пальцы, двое других чистят картошку, и дело спорится.
Кат священнодействует над поросятами, морковкой, горохом и цветной капустой.
К капусте он даже приготовил белый соус.
Я пеку картофельные оладьи, по четыре штуки за один прием.
Через десять минут я наловчился подкидывать на сковородке поджарившиеся с одной стороны оладьи так, что они переворачиваются в воздухе и снова шлепаются на свое место.
Поросята жарятся целиком.
Все стоят вокруг них, как у алтаря.
Тем временем к нам пришли гости: двое радистов, которых мы великодушно приглашаем отобедать с нами.
Они сидят в гостиной, где стоит рояль.
Один из них подсел к нему и играет, другой поет
«На Везере».
Он поет с чувством, но произношение у него явно саксонское.
Тем не менее мы растроганно слушаем его, стоя у плиты, на которой жарятся и пекутся все эти вкусные вещи.
Через некоторое время мы замечаем, что нас обстреливают, и не на шутку.
Привязные аэростаты засекли дымок из нашей трубы, и противник открыл по нам огонь.
Это те вредные маленькие штуковинки, которые вырывают неглубокую ямку и дают так много далеко и низко разлетающихся осколков.
Они так и свистят вокруг нас, все ближе и ближе, но не можем же мы в самом деле бросить здесь всю еду. Постепенно эти подлюги пристрелялись.
Несколько осколков залетает через верхнюю раму окна в кухню.
С жарким мы быстро управимся.
Но печь оладьи становится все труднее.
Разрывы следуют так быстро друг за другом, что осколки все чаще шлепаются об стену и сыплются через окно.
Заслышав свист очередной игрушки, я каждый раз приседаю, держа в руках сковородку с оладьями, и прижимаюсь к стенке у окна.
Затем я сразу же поднимаюсь и продолжаю печь.
Саксонец перестал играть, — один из осколков угодил в рояль.
Мало-помалу и мы управились со своими делами и организуем отступление.
Выждав следующий разрыв, два человека берут кастрюли с овощами и пробегают пулей пятьдесят метров до блиндажа.
Мы видим, как они ныряют в него.
Еще один разрыв.
Все пригибаются, и вторая пара, — у каждого в руках по кофейнику с первоклассным кофе, — рысцой пускается в путь и успевает укрыться в блиндаже до следующего разрыва.
Затем Кат и Кропп подхватывают большую сковороду с подрумянившимся жарким. Это гвоздь нашей программы.
Вой снаряда, приседание, — и вот уже они мчатся, преодолевая пятьдесят метров незащищенного пространства.
Я пеку последние четыре оладьи; за это время мне дважды приходится приседать на пол, но все-таки теперь у нас на четыре оладьи больше, а это мое любимое кушанье.
Потом я хватаю блюдо с высокой стопкой оладий и стою, прильнув к двери.
Шипение, треск, — и я галопом срываюсь с места, обеими руками прижав блюдо к груди.
Я уже почти у цели, как вдруг слышится нарастающий свист. Несусь, как антилопа, и вихрем огибаю бетонную стенку. Осколки барабанят по ней; я скатываюсь по лестнице в погреб; локти у меня разбиты, но я не потерял ни одной оладьи и не опрокинул блюдо.
В два часа мы садимся за обед.
Мы едим до шести.
До половины седьмого пьем кофе, офицерский кофе с продовольственного склада, и курим при этом офицерские сигары и сигареты, — все из того же склада, Ровно в семь мы начинаем ужинать.
В десять часов мы выбрасываем за дверь поросячьи скелетики.
Затем переходим к коньяку и рому, опять-таки из запасов благословенного склада, и снова курим длинные, толстые сигары с наклейками на брюшке.
Тьяден утверждает, что не хватает только одного — девочек из офицерского борделя.
Поздно вечером мы слышим мяуканье.
У входа сидит маленький серый котенок.
Мы подманиваем его и даем ему поесть.
От этого к нам самим снова приходит аппетит.
Ложась спать, мы все еще жуем.
Однако ночью нам приходится несладко.