Мы съели слишком много жирного.
Свежий молочный поросенок очень обременителен для желудка.
В блиндаже не прекращается хождение.
Человека два-три все время сидят снаружи со спущенными штанами и проклинают все на свете.
Сам я делаю десять заходов.
Около четырех часов ночи мы ставим рекорд: все одиннадцать человек, караульная команда и гости, расселись вокруг блиндажа.
Горящие дома полыхают в ночи, как факелы.
Снаряды летят из темноты и с грохотом врезаются в землю.
Колонны машин с боеприпасами мчатся по дороге.
Одна из стен склада снесена.
Шоферы из колонны толкутся у пролома, как пчелиный рой, и, несмотря на сыплющиеся осколки, растаскивают хлеб.
Мы им не мешаем.
Если б мы вздумали остановить их, они бы нас поколотили, только и всего.
Поэтому мы действуем иначе.
Объясняем, что мы — охрана, и, так как нам известно, что где лежит, мы приносим консервы и обмениваем их на вещи, которых нам не хватает.
Чего над ними трястись, ведь все равно здесь скоро ничего не останется!
Для себя мы приносим из склада шоколад и едим его целыми плитками.
Кат говорит, что его полезно есть, когда живот не дает покоя ногам.
Проходит почти две недели, в течение которых мы только и делаем, что едим, пьем и бездельничаем.
Никто нас не тревожит.
Деревня медленно исчезает под разрывами снарядов, а мы живем счастливой жизнью.
Пока цела хоть часть склада, нам больше ничего не нужно, и у нас есть только одно желание — остаться здесь до конца войны.
Тьяден стал таким привередой, что выкуривает сигары только до половины.
Он с важностью объясняет, что это вошло у него в привычку.
Кат тоже чудит — проснувшись поутру, он первым делом кричит:
— Эмиль, принесите икру и кофе!
Вообще все мы страшно зазнались, один считает другого своим денщиком, обращается к нему на «вы» и дает ему поручения.
— Кропп, у меня подошва чешется, потрудитесь поймать вошь. С этими словами Леер протягивает Альберту свою ногу, как избалованная артистка, а тот тащит его за ногу вверх по лестнице.
— Тьяден! — Что? — Вольно, Тьяден! Кстати, запомните: не «что», а «слушаюсь».
Ну-ка еще разок: «Тьяден!»
Тьяден разражается бранью и вновь цитирует знаменитое место из гетевского
«Геца фон Берлихингена», которое у него всегда на языке.
Проходит еще неделя, и мы получаем приказ возвращаться.
Нашему счастью пришел конец.
Два больших грузовика забирают нас с собой.
На них горой навалены доски.
Но мы с Альбертом все же умудряемся водрузить сверху нашу кровать с балдахином, с покрывалом из голубого шелка, матрацами и кружевными накидками.
В изголовье мы кладем по мешку с отборными продуктами.
Время от времени поглаживаем и твердые копченые колбасы, банки с ливером и с консервами, коробки с сигарами наполняют наши сердца ликованием.
У каждого из нашей команды есть с собой такой мешок.
Кроме того, мы с Кроппом спасли еще два красных плюшевых кресла.
Они стоят в кровати, и мы, развалясь, сидим на них, как в театральной ложе.
Словно шатер, трепещет и раздувается над нами шелковое покрывало.
У каждого во рту сигара.
Так мы сидим, разглядывая сверху местность.
Между нами стоит клетка, в которой жил попугай; мы разыскали ее для кошки.
Кошку мы взяли с собой, она лежит в клетке перед своей мисочкой и мурлыкает.
Машины медленно катятся по дороге.
Мы поем.
У нас за спиной, там, где осталась теперь уже окончательно покинутая деревня, снаряды взметают фонтаны земли.