Через несколько дней мы выступаем, чтобы занять одно местечко.
По пути нам встречаются беженцы — выселенные жители этой деревни. Они тащат с собой свои пожитки, — на тачках, в детских колясках и просто за спиной.
Они идут понурившись, на их лицах написаны горе, отчаяние, затравленность и покорность.
Дети цепляются за руки матерей, иногда малышей ведет девочка постарше, а те, спотыкаясь, бредут за ней и все время оборачиваются назад.
Некоторые несут с собой какую-нибудь жалкую куклу.
Проходя мимо нас, все молчат.
Пока что мы движемся походной колонной, — ведь не станут же французы обстреливать деревню, из которой еще не ушли их земляки.
Но вот через несколько минут в воздухе раздается вой, земля дрожит, слышатся крики, снаряд угодил в замыкающий колонну взвод, и осколки основательно потрепали его.
Мы бросаемся врассыпную и падаем ничком, но в то же мгновение я замечаю, что то чувство напряженности, которое всегда бессознательно диктовало мне под огнем единственно правильное решение, на этот раз изменило мне; в голове у меня молнией мелькает мысль:
«Ты пропал», во мне шевелится отвратительный, парализующий страх. Еще мгновение, — и я ощущаю в левой ноге резкую, как удар хлыста, боль.
Я слышу, как вскрикивает Альберт; он где-то рядом со мной.
— Вставай, бежим, Альберт! — ору я ему, ибо мы с ним лежим без укрытия, на открытом пространстве.
Он с трудом отрывается от земли и бежит.
Я держусь рядом с ним.
Нам надо перемахнуть через живую изгородь; она выше человеческого роста.
Кропп цепляется за ветки, я подхватываю его ногу, он громко вскрикивает, я подталкиваю его, он перелетает через изгородь.
Прыжок, я лечу вслед за Кроппом и падаю в воду, — за изгородью оказался пруд.
Лица у нас перепачканы грязью и тиной, но мы нашли хорошее укрытие.
Поэтому мы забираемся в воду по самое горло.
Заслышав вой снаряда, мы ныряем в нее с головой.
Проделав это раз десять, я чувствую, что больше не могу.
Альберт тоже стонет: — Пошли отсюда, а то я свалюсь и утону.
— Куда тебя угораздило? — спрашиваю я.
— Кажется, в колено.
— А бежать ты можешь?
— Пожалуй, что могу.
— Тогда побежали!
Мы добираемся до придорожной канавы и пригнувшись несемся вдоль по ней.
Огонь догоняет нас.
Дорога ведет к складу боеприпасов.
Если он взлетит, от нас никогда не найдут даже и пуговицы.
Поэтому мы изменяем план и бежим в поле, под углом к дороге.
Альберт начинает отставать.
— Беги, я догоню, — говорит он и падает на землю.
Я трясу его и тащу за руку:
— Поднимись. Альберт! Если ты сейчас ляжешь, тебе уже не добежать.
Пошли, я буду тебя поддерживать!
Наконец мы добираемся до небольшого блиндажа.
Кропп плюхается на пол, и я перевязываю его.
Пуля вошла над самым коленом.
Затем я осматриваю самого себя.
На штанах у меня кровь, на руке — тоже.
Альберт накладывает на входные отверстия бинты из своих пакетиков.
Он уже не может двигать ногой, и мы оба удивляемся, как это нас вообще хватило на то, чтобы притащиться сюда.
Это все, конечно, только со страху, — даже если бы нам оторвало ступни, мы все равно убежали бы оттуда.
Хоть на культяпках, а убежали бы.
Я еще кой-как могу ползать и подзываю проезжающую мимо повозку, которая забирает нас.
В ней полно раненых.
Их сопровождает санитар, он загоняет нам в грудь шприц, — это противостолбнячная прививка.
В полевом лазарете нам удается добиться, чтобы нас положили вместе.