Нам дают жиденький бульон, который мы съедаем с презрением, хотя и жадно, — мы видали лучшие времена, но сейчас нам все-таки хочется есть.
— Значит, верно, по домам, Альберт? — спрашиваю я.
— Будем надеяться, — отвечает он.
— Если б только знать, что со мной такое.
Боль становится сильнее.
Под повязкой все горит огнем.
Мы без конца пьем воду, кружку за кружкой.
— Где у меня рана? Намного выше колена? — спрашивает Кропп.
— По меньшей мере на десять сантиметров, Альберт, — отвечаю я.
На самом деле там, наверно, сантиметра три.
— Вот что я решил, — говорит он через некоторое время, — если они мне отнимут ногу, я поставлю точку.
Не желаю ковылять по свету на костылях.
Так мы лежим наедине со своими мыслями и ждем.
Вечером нас несут в «разделочную».
Мне становится страшно, и я быстро соображаю, что мне делать, — ведь всем известно, что в полевых лазаретах врачи не задумываясь ампутируют руки и ноги.
Сейчас, когда лазареты так забиты, это проще, чем кропотливо сшивать человека из кусочков.
Мне вспоминается Кеммерих.
Ни за что не дам себя хлороформировать, даже если мне придется проломить кому-нибудь голову.
Пока что все идет хорошо.
Врач ковыряется в ране, так что у меня в глазах темнеет.
— Нечего притворяться, — бранится он, продолжая кромсать меня.
Инструменты сверкают в ярком свете, как зубы кровожадного зверя.
Боль невыносимая.
Два санитара крепко держат меня за руки: одну мне удается высвободить, и я уже собираюсь съездить врачу по очкам, но он вовремя замечает это и отскакивает.
— Дайте этому типу наркоз! — в бешенстве кричит он.
Я сразу же становлюсь смирным.
— Извините, господин доктор, я буду вести себя тихо, но только не усыпляйте меня.
— То-то же, — скрипит он и снова берется за свои инструменты.
Это блондинчик со шрамами от дуэлей и с противными золотыми очками на носу. Лет ему от силы тридцать.
Я вижу, что теперь он нарочно мучает меня, — он так и роется в моей ране, время от времени искоса поглядывая на меня из-под своих очков.
Я вцепился в поручни, — пусть я лучше сдохну, но он не услышит от меня ни звука.
Врач выуживает осколок и показывает его мне.
Как видно, он доволен моим поведением: он тщательно накладывает мне лубок и говорит:
— Завтра на поезд, и домой!
Затем мне делают гипсовую повязку.
Увидевшись в палате с Кроппом, я рассказываю ему, что санитарный поезд придет, по всей вероятности, уже завтра.
— Нам надо потолковать с фельдшером, чтобы нас оставили вместе, Альберт.
Мне удается вручить фельдшеру две сигары с наклейками из моего запаса и ввернуть при этом несколько слов.
Он обнюхивает сигары и спрашивает:
— У тебя что, еще есть?
— Добрая пригоршня, — говорю я. — И у моего товарища, — я показываю на Кроппа, — тоже найдется.
Завтра мы вместе с удовольствием передадим их вам из окна санитарного поезда.
Он, конечно, сразу же смекает, в чем дело: понюхав еще раз, он говорит:
— Ладно.
Ночью мы ни на минуту не можем уснуть.
В нашей палате умирает семь человек.
Один из них целый час распевает высоким сдавленным тенором хоралы, затем пение переходит в предсмертный хрип.
Другой слезает с кровати и успевает доползти до подоконника.
Он лежит под окном, словно собравшись в последний раз выглянуть на улицу.
Наши носилки стоят на вокзале.