Мы ждем поезда.
Идет дождь, а на вокзале нет крыши.
Одеяла тоненькие.
Мы ждем уже два часа.
Фельдшер ухаживает за нами, как заботливая мамаша.
Хотя я чувствую себя очень плохо, я не забываю о нашем плане.
Будто невзначай я откидываю одеяло, чтобы фельдшер увидел пачки с сигарами, и даю ему одну в виде задатка.
За это он укрывает нас плащпалаткой.
— Эх, Альберт, дружище, — вспоминаю я, — а помнишь нашу кровать с балдахином и кошку?
— И кресла, — добавляет он.
Да, кресла из красного плюша.
По вечерам мы восседали на них как короли и уже собирались выдавать их напрокат.
По сигарете за час.
Мы жили бы себе забот не зная, да еще имели бы выгоду.
— Альберт, — вспоминаю я, — а наши мешки со жратвой…
Нам становится грустно.
Все это нам очень пригодилось бы.
Если бы поезд отходил днем позже. Кат наверняка разыскал бы нас и принес бы нам нашу долю.
Вот ведь невезение.
В желудке у нас похлебка из муки — скудные лазаретные харчи, — а в наших мешках лежат свиные консервы.
Но мы уже настолько ослабели, что не в состоянии волноваться по этому поводу.
Поезд прибывает лишь утром, и к этому времени в носилках хлюпает вода.
Фельдшер устраивает нас в один вагон.
Повсюду снуют сестры милосердия из Красного Креста.
Кроппа укладывают внизу.
Меня приподнимают, мне отведено место над ним.
— Ну обождите же, — вдруг вырывается у меня.
— В чем дело? — спрашивает сестра.
Я еще раз бросаю взгляд на постель.
Она застлана белоснежными полотняными простынями, непостижимо чистыми, на них даже видны складки от утюга.
А я шесть недель не менял рубашки, она у меня черная от грязи.
— Вы не можете влезть сами? — озабоченно спрашивает сестра.
— Залезть-то я залезу, — говорю я, чувствуя, что взопрел, — только снимите сначала белье.
— Зачем же?
Мне кажется, что я грязен как свинья.
Неужели меня положат сюда? — Да ведь я… — Я не решаюсь закончить свою мысль.
— Вы его немножко измажете? — спрашивает она, стараясь приободрить меня.
— Это не беда, мы его потом постираем.
— Нет, не в этом дело, — говорю я в волнении.
Я совсем не готов к столь внезапному возвращению в лоно цивилизации.
— Вы лежали в окопах, так неужели же мы для вас простыни не постираем? — продолжает она.
Я смотрю на нее; она молода и выглядит такой же свежей, хрустящей, чистенько вымытой и приятной, как и все вокруг, трудно поверить, что это предназначено не только для офицеров, от этого становится не по себе и даже как-то страшновато.
И все-таки эта женщина — сущий палач: она заставляет меня говорить.
— Я только думал… — На этом я умолкаю: должна же она понять, что я имею в виду.
— Что еще такое?
— Да я насчет вшей, — выпаливаю я наконец.
Она смеется:
— Надо же и им когда-нибудь пожить в свое удовольствие.
Ну что ж, теперь мне все равно.
Я карабкаюсь на полку и укрываюсь с головой.