Я чувствую себя сносно, нога у меня болит, но гораздо хуже то, что под гипсом, очевидно, сидят вши.
Нога ужасно зудит, а почесаться нельзя.
Дни у нас проходят в дремоте.
За окном бесшумно проплывают виды.
На третью ночь мы прибываем в Хербесталь.
Я узнаю от сестры, что на следующей остановке Альберта высадят, — у него ведь температура.
— А где мы остановимся? — спрашиваю я.
— В Кельне.
— Альберт, мы останемся вместе, — говорю я, — вот увидишь.
Когда сестра делает следующий обход, я сдерживаю дыхание и загоняю воздух вовнутрь.
Лицо у меня наливается кровью и багровеет.
Сестра останавливается:
— У вас боли?
— Да, — со стоном говорю я. — Как-то вдруг начались.
Она дает мне градусник и идет дальше.
Теперь я знаю, что мне делать, — ведь я не зря учился у Ката.
Эти солдатские градусники не рассчитаны на многоопытных вояк.
Стоит только загнать ртуть наверх, как она застрянет в своей узкой трубочке и больше уже не опустится.
Я сую градусник под мышку наискось, ртутью вверх, и долго пощелкиваю по нему указательным пальцем.
Затем встряхиваю и переворачиваю его.
Получается 37,9.
Но этого мало.
Осторожно подержав его над горящей спичкой, я догоняю температуру до 38,7.
Когда сестра возвращается, я надуваюсь как индюк, стараюсь дышать отрывисто, гляжу на нее осоловелыми глазами, беспокойно ворочаюсь и говорю вполголоса:
— Ой, мочи нет терпеть!
Она записывает мою фамилию на листочек.
Я твердо знаю, что мою гипсовую повязку без крайней необходимости трогать не будут.
Меня высаживают с поезда вместе с Альбертом.
Мы лежим в лазарете при католическом монастыре, в одной палате.
Нам очень повезло: католические больницы славятся своим хорошим уходом и вкусной едой.
Лазарет весь заполнен ранеными из нашего поезда; среди них многие в тяжелом состоянии.
Сегодня нас еще не осматривают, так как здесь слишком мало врачей.
По коридору то и дело провозят низенькие тележки на резиновом ходу, и каждый раз кто-нибудь лежит на них, вытянувшись во весь рост.
Чертовски неудобная поза, — так только спать хорошо.
Ночь проходит очень беспокойно.
Никто не может уснуть.
Под утро нам удается ненадолго задремать.
Я просыпаюсь от света.
Дверь открыта, и из коридора слышатся голоса.
Мои соседи по палате тоже просыпаются.
Один из них, — он лежит уже несколько дней, — объясняет нам, в чем дело:
— Здесь наверху сестры каждое утро читают молитвы.
У них это называется заутреней.
Чтобы не лишать нас удовольствия послушать, они открывают дверь в палату.
Конечно, это очень заботливо с их стороны, но у нас болят все кости и трещит голова.
— Что за безобразие! — говорю я. — Я только успел уснуть.
— Здесь наверху лежат с легкими ранениями, вот они и решили, что с нами это можно делать, — отвечает мой сосед.
Альберт стонет.
Меня разбирает злость, и я кричу:
— Эй вы там, замолчите!