У меня есть «отпущение грехов».
Теперь каждому понятно, в чем тут дело.
Тот, у кого есть «отпущение грехов», может делать все, что ему заблагорассудится.
— Так вот, — рассказывает он, — я был ранен в голову, и после этого мне выдали свидетельство о том, что временами я бываю невменяемым.
С тех пор мне все нипочем.
Меня нельзя раздражать.
Так что со мной ничего не сделают. Этот дяденька с первого этажа будет здорово разозлен.
А назвал я себя потому, что мне понравилось, как бросали бутылку.
Если завтра они снова откроют дверь, мы швырнем еще одну.
Мы шумно радуемся.
Пока среди нас находится Иозеф Хамахер, мы можем делать самые рискованные вещи.
Затем за нами приезжают бесшумные коляски.
Бинты присохли.
Мы мычим, как быки.
В нашей палате лежит восемь человек.
Самое тяжелое ранение у Петера, черномазого курчавого паренька, — у него сложная сквозная рана в легких.
У его соседа Франца Вехтера раздроблено предплечье, и поначалу нам — кажется, что его дела не так уж плохи.
Но на третью ночь он окликает нас и просит позвонить, — ему кажется, что кровь прошла через бинты.
Я с силой нажимаю на кнопку.
Ночная сиделка не приходит.
Вечером мы заставили ее побегать, — всем нам сделали перевязку, а после этого раны всегда болят.
Один просил положить ему ногу так, другой — этак, третьему хотелось пить, четвертому надо было взбить подушку, — под конец толстая старуха начала злобно ворчать, а уходя хлопнула дверью.
Сейчас она наверно думает, что все начинается сначала, и поэтому не хочет идти.
Мы ждем.
Затем Франц говорит:
— Позвони еще!
Я звоню.
Сиделка все не появляется.
Ночью на весь наш флигель остается только одна сестра, может быть, сейчас ее как раз позвали в другие палаты.
— Франц, ты уверен, что у тебя кровотечение? — спрашиваю я.
— А то нас опять распекать будут.
— Бинты промокли.
Не может ли кто-нибудь зажечь свет?
Но со светом тоже ничего не получается: выключатель у двери, а встать никто не может.
Я давлю на кнопку звонка, пока не затекает палец.
Быть может, сестра задремала?
Ведь у них так много работы, у них уже днем такой переутомленный вид.
К тому же, они то и дело молятся.
— Не швырнуть ли нам бутылку? — спрашивает Иозеф Хамахер, человек, которому все дозволено.
— Раз она не слышит звонка, так этого уж и подавно не услышит.
Наконец дверь отворяется.
На пороге появляется заспанная старуха.
Увидев, что стряслось с Францем, она начинает суетиться и восклицает:
— Почему же никто не дал об этом знать?
— Мы же звонили.
А ходить никто из нас не может.
У него было сильное кровотечение, и ему снова делают перевязку.
Утром мы видим его лицо: оно пожелтело и заострилось, а ведь еще вчера вечером он выглядел почти совсем здоровым.
Теперь сестра стала наведываться к нам чаще.
Иногда за нами ухаживают сестры из Красного Креста.